Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Взаимодействие общества и природы реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Взаимодействие общества и природы реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Взаимодействие общества и природы реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Оля тут ни при чем, что вы! Она очень устала… Подъехал Андрей и тоже поднял фонарь. Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания.

— Да, я эту схоластику терпеть не могу. Хочешь поссориться? — Нет, — сказал Вадим, качнув головой. Например — Тургенев, «Вешние воды», страница такая-то, «Анна Каренина», страница такая-то… Вот, товарищи, почему обсуждение меня не удовлетворило. Вадим первый съехал с трамплина. Палавин ходил по комнате. Улица сразу стала необычайно людной, тесной. — Не об этом надо говорить. Пойдем вон в ту беседку, там тихо, — сказала Лена, вставая, и запела вполголоса: — «Гори, гори, гори-и-и…» Она такая таинственная! Вадим поднялся бодро и сказал: — Пойдем. В наше время девушки были осмотрительней. И Солохина мы будем защищать всемерно. Коронный удар Сергея! Мяч вонзается в защитника и застревает у него в руках… Игра идет все быстрей; химики забивают первое очко, но Сергей сейчас же забивает два. Вроде нас, мы тоже — соберемся и давай обсуждать… Наверно, с биофака МГУ, у них там все в очках. Эта своеобразная очередь соблюдалась строго. Два вопроса возникло: о Лагоденко и о Козельском. — Я воспользуюсь вашими, — сказал Вадим и сошел с трибуны.

— Вот кончу техникум — и уеду куда-нибудь далеко-далеко, в самую глушь, — говорила она. В институте он изредка печатал в стенной газете стихи и фельетоны, подписываясь «Сергей Лавин».

Когда они уже сели в троллейбус, их неожиданно догнал Сергей.

— Это какая? — спросил Вадим, улыбнувшись. Был у него флотский сундучок и в нем боксерские перчатки и томик Лермонтова.

В обществе — это не на экзамене, там в полный голос поговорим, начистоту.

Опять «стихами льют из лейки». Он замерз, стоя неподвижно в течение сорока минут. Мы учимся? Учится вся страна. — Теперь ты знаешь все! — А я, Леночка, и без того все это знал.

И нос тоже. — Папка! — воскликнула Лена радостно. И дружбу заново завоевывать, и уважение, и место в первых рядах, к которому ты так привык.

Был серый зимний день, и рано смерклось. Они спокойны. В комитете комсомола их встретил очень высокий, плотный, накоротко остриженный юноша — секретарь комитета Кузнецов. Афиша в вестибюле, написанная на длинном, в высоту всей стены, листе бумаги, обещала: ГРАНДИОЗНЫЙ НОВОГОДНИЙ ПРАЗДНИК Повестка ночи: Оригинальный «капустник».

— Ну, какие недостатки в моем характере? — говорил он, совершенно успокоившись. — Пойдемте в комитет и обо всем поговорим. :

— Лагоденко помолчал и добавил: — Послезавтра комсомольское собрание. И было много солнечных дней, а за городом — полно снега. И не путали.

Он стал слушать музыку. — Давай-давай! — кивает Козельский, глубже усаживаясь в кресло. От сожженных солнцем вершин головокружительно веяло древностью: сгинувшими со света мидийцами, легендарной Парфией, ревом боевых слонов и синим сюртучком профессора древней истории Викентия Львовича.

Шляпы с полями… Он всегда рисовал шляпы и еще ботинки, больше ничего не умел.

Вадим отрицательно покачал головой.

— Что, о бренности всего живого? — Хуже, — Сергей серьезно покачал головой. Что она может подумать о себе, если видит, как относятся к ней другие? Если видит, что ее можно обманывать, можно беззастенчиво внушать ей: ты, дескать, мне не пара, будь довольна и тем, что есть, и, наконец, можно этак небрежно, оскорбительно уходить от нее и так же небрежно возвращаться когда вздумается… Ты подорвал в ней веру в себя и веру в людей.

И вот уже известная всему миру, славная песня испанских коммунистов, поднятая десятками голосов, гремит над площадью… — Ребята, давайте гимн! — кричит Спартак, издали размахивая клетчатой кепкой.

Машина въехала во двор и остановилась перед подъездом с тускло освещенной вывеской: «Приемный покой». А может быть, ему это показалось. Он прав, говоря, что в нашем НСО работа идет несерьезно, беспорядочно и нудновато. Но я не люблю эту игру, по-моему — скучновата. Вода была черной, тяжелой и в стелющихся клубах пара казалась кипящей. Приехали поздоровевшие, обветренные, с мужественным загаром на лицах и гордые своим превосходством перед остальными студентами, проводившими каникулы в Москве. Прораб поучал девушек. И сейчас я думаю о тебе… Одним словом, я пришел к тебе посоветоваться — что мне делать? Теперь он смотрел на Вадима в упор. — Я читал справочник… — Ну и что ты прочел там? — Там, — он с трудом выговорил, — всегда летальный конец… так написано. — Нет. У Вадима больно кольнуло сердце. — Пожалуйста. Андрей говорит… — Нет, постой! — перебил ее Андрей. Мяч летит… Летит почти по прямой, на волосок от сетки — и попадает в точно подставленные ладони Бражнева. Обернувшись на бегу, он вдруг кричит весело: — Вадим Петрович, а машина-то времени — наша! — и размахивает над головой флагом. Палавин был в новом светло сером костюме, по-модному широком и длиннополом, который делал его необычайно солидным. Толстая пачка тетрадей распирает его карман, он чувствует ее рукой. — Может быть… я не знаю. — Вы скучаете без Андрея? — спросил Вадим. — Это ЦИС, — объяснил Андрей. Удобные кресла были обиты мягкой кожей шоколадного цвета и узорчатым плюшем. Прислонившись к стене плечом, он с удовольствием слушал бормотанье старика, который, распаляясь все больше, подходил к окошку. И если мы станем его спрашивать, он будет отвечать, наверное, именно так. И снова удар — в блок! И снова… вдруг тихо, кулачком влево. Студенты толпятся на улице перед воротами и в сквере. — Еще афоризм. — Женился — остепенился, — сказал кто-то шутливо. — Я тебя предупредила. Сам я кончаю диссертацию на эту тему. И главное, интересной для меня! В тысячу раз более интересной, чем тысяча первое разглагольствование о Базарове или Данииле Заточнике! — Петя, это уже крайность, — сказала Нина. — Не надо! — нахмурившись, сказал Сергей и пробормотал: — Я сам ей позвоню… тебе незачем… — Хорошо. Вадим вошел и поздоровался. Но ему было радостно оттого, что Петру все же не дали «строгача», и от сознания того, что большинство собрания решило так же, как он.

Да, она хотела его повидать, и чем скорей, тем лучше. Надо ж додуматься! Я сказал, конечно, что не смогу этого сделать.

Зачем мне это надо? Зачем мне слушать критическую брань Лагоденко, который своим выступлением не помог мне ни на йоту, не открыл ничего нового? Ведь то, что этот сеньор невежествен, для меня не новость. Он даже вызвался помочь мне развить одну тему — о судьбе личности в социалистическом обществе, у меня это только намечено.

Большая толпа студентов и гостей стояла возле стенной газеты, рассматривая новогодние шаржи. Она была очень бледна. — Товарища Кузнецова нет? — Нет. То, что Сергей схватывал на лету, давалось Вадиму ценой многочасовых упражнений памяти, упорным трудом. — Причем как можно скорее. :

— Спасибо, что зашли к старику. — Ну, как хочешь.

— Псс! — присвистнул Сергей. — Что не метод? — Да вот — брать назад, перерабатывать не вовремя, срывать заседание. До свиданья, Леночка. Рядом с ним длинно вышагивал Сергей, заложив руки за спину.

— Пойдем думать на улицу? — Да, хорошо! Там весна… Они вышли на Калужскую, пронизанную косым, оранжевым солнцем.

Какой там, наверное, ветер! Пахнет травами, овечьей шерстью, землей… И далекие горы — они так близко, за ними прячется солнце. На горизонте огни клубились, переливались, как фосфоресцирующая морская волна, и дальше — там тоже были огни, но их уже не было видно, и только светлой стеной в небе стояло их мощное зарево. Дома слева отбрасывают на асфальт короткую густую тень, а дома справа залиты солнцем. Ведь как он мечтал сначала в эвакуации, а потом в армии об этом мирном рабочем столе, о книгах, о тишине секционного зала — обо всем том, что стало теперь повседневной реальностью и буднями его жизни! Уже ко второму курсу это ощущение полноты достигнутого счастья сбывшейся мечты стало тускнеть, пропадать и, наконец, забылось. Она заволновалась, голос ее вдруг ослаб, и разговор получился жалкий, бессвязный, торопливый. — Беда в том, что повесть товарища Палавина написана как будто по рецепту. Но зачем выносить на обсуждение то, что меня уже не удовлетворяет? Если я вижу ошибки и вижу, как их можно исправить, — почему не сделать это до обсуждения? — Да потому, что ты срываешь заседание! — сказал Сергей раздраженно.

— За Новый год, приближающий нас к коммунизму! В эту ночь почему-то не хотелось танцевать.

— Могу сказать. — Да почему чужое? Мое, а не чужое! Ты ведь сам говорил, что мы должны помогать друг другу — помнишь? Андрей же помогал Нине Фокиной. Все трое только вчера получили стипендию, и Лагоденко предложил спуститься в «Гастроном», купить пару бутылок вина и какой-нибудь немудрой «студенческой» закуски — посидеть, поговорить в «тесном мужском кругу».

Сизов протягивает руку, чтобы позвонить секретарше, но дверь отворяется, и она входит сама. Извольте все присутствовать. — Сказать трудно… На разную идут работу. Оказывается, она второе упражнение не знала, как писать. Женщина-киоскер раздавала газеты и монотонно приговаривала: — Вам «Радиопрограмму»… Вам «Вечерку»… «Вечерку»… «Радиопрограмму»… Руки ее неуловимо мелькали, как у циркового иллюзиониста. :

Ему, наверно, очень хотелось первому закончить работу. С нами была Зина, она очень хорошо плавает, но все время визжит и хохочет, как будто ей щекотно.

Часто приезжали в Москву ее знакомые по работе, зоотехники и животноводы из тех краев, и останавливались на день-два в их квартире. Оля стояла, опираясь на палки, и хохотала.

— Ну ничего, пустяки… Идем! Взяв Вадима за руку, она повела его за собой. Из института будут только трое: он, Сережа Палавин и Мак Вилькин.

Палавин встал из-за стола с пухлой кожаной папкой под мышкой и подошел к трибуне. — Только не вздумай, что я ее посылал. Каждая книга вызывала самые яростные и противоречивые суждения: «Ерунда!», «Фальшивка!», «Лучшая вещь о войне!», «Дамское рукоделье!», «Это все для детей!», «Это настоящая правда!» Сергей и Каплин наседали на Лагоденко, пытаясь вернуть его в область теоретического спора: — Ну хорошо, а основное отличие соцреализма от критического? — Да возьмите Горького… — Только без цитат — своими словами!. Ференчук сидел за столом и что-то писал. Лица людей, оживленные, молодые, веселые, озарены сиянием фонарей и световых реклам и звезд, щедро рассыпанных по высокому синему косогору. И не думай, что я уезжаю из-за этой истории. В этот же день Вадим получил приглашение на новоселье. — А ну? — Ты помнишь, у нас при клубе кружки были? Муз, драм, шах, изо — это при тебе.

Сережа говорит — с ней надо мириться, как с репродуктором, который у соседей. — Не будет, я же говорю. Ничего не хотелось делать, все валилось из рук. — Я послезавтра уезжаю в Харьков, надо купить кое-что, собраться.