Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Вывод к главам в курсовой

Чтобы узнать стоимость написания работы "Вывод к главам в курсовой", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Вывод к главам в курсовой" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Сергей возвращает. — Пока ты будешь выжидать, он соберет чемодан и укатит куда-нибудь. Он к девушкам не придирается. Вероятно, кое что в этой критике было правильным.

Палавин смотрел вслед Валюше, презрительно усмехаясь. — Дима, ты рад за меня? — спрашивает она еще тише. А к Боре нашему относятся, знаешь, так это… Он не успел договорить, потому что в коридор вышел сам Козельский — в полосатой светлой пижаме, домашних туфлях, с газетой в руке. Должна уметь одеваться, петь, быть красивой — понимаешь? — Понимаю. Когда пришел, помню, по плечо мне был, а сейчас, верно, я ему по плечо… Завод поразил Вадима прежде всего внешним своим обликом. «Я прав, и я чувствую в себе силы доказать свою правоту. Сумеет ли он заинтересовать их? Говорить с ними просто и увлекательно? Да и есть ли у него вообще какие-нибудь педагогические способности? Если бы не его проклятая застенчивость… Это был крест, который тяготил его всю жизнь. Она устраивала на лекциях игры в шарады, литературные викторины, обсуждения институтских событий, последних советских книг и кинокартин. Потом на коротких волнах мы поймали вдруг Осло. — Надо было скорее закончить, чтобы попасть в сборник. Он не хотел меня видеть, говорил, что я должна презирать его, что он уедет, мы никогда не увидимся, всякие жалкие слова… А я считаю, что он не должен уезжать, должен закончить институт в Москве.

Сизов уезжал на фронт. — Где тут, где тут меня прохватили? — улыбаясь в рыжую бороду, говорил Иван Антонович, пробираясь к газете. Я сейчас… — И он так же стремительно, как и появился, исчез в толпе.

Он сел на чью-то кровать, придвинутую к столу.

Наконец Альбина Трофимовна решила, что несколько нетактично развлекаться одним Палавиным и оставлять в тени других молодых людей.

Громче всех, конечно, «лирическое сопрано» Лены Медовской: В первые минуты Бог создал институты… Лена в голубой шелковой кофточке, лицо разрумянилось, и пепельные волосы, поднятые сзади и обнажившие незагорелую шею, светятся на солнце и кажутся золотыми.

Вадиму почему-то особенно приятно было видеть ее в простой телогрейке, в платочке, в огромных, верно отцовских, кожаных рукавицах, которые она всем со смехом показывала. Альбина Трофимовна суетилась вокруг него, предлагала различные угощения и обставила его блюдами со всего стола.

Здесь были болельщики от всех вузов, чьи представители выступали на ринге, и вся эта огромная толпа возбужденно шумела, двигалась, выкрикивала десятками молодых глоток слова восторга и гнева, досады и одобрения.

— Смешно? — спросил он, заглядывая через ее плечо. У Вадима больно кольнуло сердце. Все студенты худеют во время экзаменов, но Вадим похудел так, что Кречетов даже как-то спросил у него тревожно: — Что, голубчик, со здоровьем — все в порядке? Верхушечки?.

— Что такое счастье художника? И вообще счастье? Нина и Лесик засмеялись. Это же элементарно!. Перед самым отходом поезда Андрей спохватился, что не сказал Вадиму главного. :

Чтобы я, видишь, организовал на заводе лекцию: «Облик советского молодого человека». Он нам, я думаю, кое-что подскажет.

— Видите? Счастье? Конечно, да! Таких счастий, по-моему, у человека должно быть очень много, разных. Лена кивнула, не поднимая головы. И посторонним находиться здесь тоже нельзя. К тому же этой девицы нет в Москве.

Серьезно, Вадим, приезжайте! И папа тоже спрашивал: почему это Вадим больше не приезжает? А то ведь… — Оля запнулась и добавила тише: — Мы, наверно, встретимся с вами только на вокзале, когда Андрюшка вернется.

Все встречные смотрели на Лену, и мужчины и женщины, Вадима как будто никто не замечал.

И то по делу. Но вот смолкли пушки — мирная жизнь наступила не сразу, но она была теперь близка, и о ней стоило подумать.

Он был в доме как чужой.

А оно не выносит табака. И я бы сказал, мужественно. — Как его ни жаль, а надо сказать, что досталось ему абсолютно справедливо. Вадим всю дорогу бежал, боясь, что Вера Фаддеевна уйдет на службу. — Устаю зверски. Ведь Нина девица серьезная, «умнеющая», как выражается Иван Антоныч… — Да что — серьезная! Слушай, она взяла свое сообщение, какое мы все делали на семинарах советской литературы, слегка расширила его и преподносит в виде научной работы. Они говорят о чем-то весело, очень быстро и все сразу — кажется странным, что они понимают друг друга. Рая встала. — Я же вижу, как ты тут один ковыряешься. Одни здоровались с ним издалека, другие подходили и радостно трясли руку. — Обязательно придет. Ведь дело-то сделано! У тебя узкая критика, а я собираюсь говорить шире, привлечь все последние материалы из газет… — Конспектов я не дам, — неожиданно грубо сказал Вадим. Ну, услышишь сам на обществе… Выступать я буду резко. Этого, правда, Валя не просила передать, и Рая добавила последнюю фразу от себя. Все равно забудет! Оля безнадежно махнула рукой. Они уже вышли на берег и бегали там, чтобы обсохнуть. Нижний этаж здания освободился, и там был организован «малый» спортивный зал — в дополнение к старому «большому» институтскому спортзалу. В будущем это компилятор, если он будет ученым. — Не надо так много кушать, — сказал Сергей.

— А ваше мнение, Иван Антонович? Как вы смотрите на счастье? — Оптимистически, — сказал Кречетов, улыбнувшись.

Я сейчас тороплюсь, товарищи, но на следующем заседании мы подробно обсудим все о сборнике. — А мне не надо было сравнивать, я давно поняла. — Мы начали встречаться в Москве, и все чаще. — Мне почему-то скучно стало. На первом курсе Козельский еще не читал лекций, и Вадим наблюдал его издали, встречаясь с ним в коридорах.

— Ну, скоро? Елка! — с нетерпением покрикивал Андрей, разъезжая по дорожке перед домом. :

— Кто же начнет? Товарищи, давайте смелее! — приглашала Марина.

Бедный Спартачок, как он расстроился!. Козельский слушал его, удивленно подняв брови. — Все зависит от нас. Успокойся, брат ты мой, тебе вредно волноваться. Из аудитории несся ему вдогонку раскатистый голос Лагоденко: — …не доказательство? Ну хорошо.

— Извините, Константин Иваныч, поздно уже.

Он вспоминал ее не на новогоднем вечере, а на лыжах, в сереньком свитере и большой пыжиковой шапке, с белыми от снега ресницами. Андрей наконец не выдержал и сказал Сергею мягко: — Сережа, все-таки мы не можем сидеть здесь до ночи. — Да-да, я полное собрание приобретаю… — Ах, вот как? — заинтересовался букинист. Карандаш, который она все еще держала в руке, медленно крутился на слове «Палавин», зачеркивая его наглухо густой черной краской. Так ты имеешь полное право уйти с собрания. Он хотел увидеть маму. Одни здоровались с ним издалека, другие подходили и радостно трясли руку. — Когда я уже окончу институт и уеду на Сахалин. Грузный, широкоплечий, он осторожно двигался между тесно стоящими столиками, боясь кого-нибудь случайно задеть и, по привычке сильных людей, широко растопыривая локти. — Да кто защищал оригинальность Блока, доказывал, что это гений самобытный, русский? Да когда в пятнадцатом году приезжал в Петроград этот французик… ну как его? Ты помнишь? Одним словом, как я его обрезал публично, когда он посмел сказать о Блоке… Ну, ты помнишь? — Нет, — говорит Сизов. Палавин старался отвечать как можно обстоятельней. На Калужской необычайная и торжественная, прохладная тишина. Вадим выходит на улицу.

И точно так же он вел себя и в других случаях. У нее было такое лицо, словно она сидит на концерте в консерватории. И вот они уже сидят в партере, близко от сцены.

А иначе, я думаю, ничего не выйдет. — А здесь я вас покину, — сказал вдруг Андрей. Медовский пожал всем руки и, стоя, выпил рюмку водки. Потом он сказал, уже без всякой надежды: — Я так давно не был в Пушкинском музее… — И я, — сказала Лена.

Завод уже был далеко позади, но все еще слышалось его неспешное глухое гудение, а в черном небе над заводом колыхалось серое, казавшееся бесформенным в темноте, облако дыма. — Нет! — Она схватила его за рукав и заговорила пылким, стремительным полушепотом: — Если хочешь знать, я и дружила с тобой, чтобы лучше узнать Сергея. :

— Смешно? Нет, смешно другое. — Со мной? Ничего, переутомление. Подбегает Спартак — клетчатая кепка сдвинута огромным козырьком назад, лоб распаленно блестит от пота.

— Интересно, в магазине или с рук? — У знакомых. — Ну уж конечно… — тихо сказала Галя, краснея и опуская глаза.

— Можно, — сказал Вадим, — покажи. — А почему он именно к тебе подошел? — спросил Мак. Сначала по первому. Возглас с места: «Правильно, Петя! Полный вперед».

Как мы ни убеждали: надо, мол, остаться в Москве, чтобы поступить в вуз, пока хоть на вечернее, — она хочет в Лесотехнический, — все было напрасно! «Успею еще, вся жизнь впереди. Прежде чем залить будущую магистраль бетоном и асфальтом, надо было проложить под ней трубы газопровода. Еще в начале его выступления в комнату вошли Федор Андреевич Крылов и Левчук и сели позади стола бюро. — Попробуй поставь себя на его место — весело тебе будет? Нет, ты не можешь понять, ты слишком холодный, Вадим… — Ну хорошо… — Он растерянно улыбнулся. Разве он не был радостным? Разве не испытали эти люди, и он вместе с ними, настоящую радость оттого, что добровольно пришли на стройку и работали честно, до усталости, до седьмого пота в этот холодный декабрьский день? Разве не испытали они самую большую радость — радость дружбы, радость одного порыва и одних стремлений для каждого и для всех? Впрочем, их чувства были гораздо проще, обыкновенней, чем эти мысли, взволновавшие вдруг Вадима… — Бело-ов!. Если бы каждый день он не встречался с нею в институте, ему было бы легче. Вы знаете, я постепенно стал ненавидеть русских писателей, которых так любил прежде.

— Пожалуйста. — От него главным образом, но и от нас тоже. — Федор Иванович, — настойчиво перебивал Вадим, — значит, все еще ничего определенного? — Да видите, голубчик, я полагаю — плеврит.