Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Упаковка для молочной продукции реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Упаковка для молочной продукции реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Упаковка для молочной продукции реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Они направились в заводоуправление. В троллейбусе он попросил билет до Кировских ворот. Андрей посмотрел на него удивленно: — Ты что? — Точно, точно, Андрюша! Не смущайся.

Лекции цитировал, вспоминал какие-то свои статьи, высказывания, даже разговоры в коридоре. — Батюшки, страсть-то какая! Что это вы Бориса Матвеевича в таком затрапезном виде изобразили? — А это одеяние средневекового схоласта, Иван Антонович. Такие вещи надо делать с размахом. Он испытывал чувство внезапного, еще не вполне осознанного облегчения. В то мгновение, когда руку его сжимает каменная рука Командора, он даже видит свое лицо: бледное, искаженное смертельной тоской и страхом. Вадиму оставалось сдать последний и самый сложный экзамен: политэкономию. — В части выбора тем для рефератов я считаю целесообразным такой принцип: студент должен выбирать темы, которые совпадают с темами историко-литературного курса, который он в данный момент прослушивает. — Наверно, ничего и не было? Признавайся уж. Потом сказал, тряхнув головой: — Хорошо. Мне кажется, она может вам пригодиться. В ту же секунду он забывает о нем. Говорят, она с мужем разводится. — Завтра тебе позвоню, идет? Андрей любил во всем советоваться с отцом. — Нет, товарищ Пичугина. Ветер стал тише. — Все это чепуха, мелочи, может быть, не стоит об этом говорить.

Такое милое детское равнодушие. Коробка была не распечатана и, очевидно, специально приготовлена для гостей.

— Мне кажется, товарищи, что-о… — начал Сергей, внушительно откашливаясь, — наше собрание пошло по неверному пути.

Считаю, что он самый достойный из нас. Ясно, что «ничего». А здесь это легче, чем в университете. — Товарищ, вы неправильно лопаточку держите, — говорил он, осторожно покашливая.

И неожиданно сердито он сказал: — А ты, Мак, набит чужими афоризмами, как… черт знает что.

Но ему было радостно оттого, что Петру все же не дали «строгача», и от сознания того, что большинство собрания решило так же, как он.

Хорошо, что Кречетов здесь. — А вообще вы собираетесь писать? Учиться этому? — спросил Вадим. Через каждые десять шагов он оборачивался и поджидал Олю.

— А где? В каком месте? — Вот, например, где ты говоришь о мировоззрении Тургенева, о кружке Станкевича. Сергей намекающе мигнул Вадиму и обнял его за плечи.

Лена сидела рядом с Вадимом и, положив локти на спинку переднего стула, задумчиво слушала. У остановки Вадим вместе с Сергеем подождал, пока подойдет трамвай. :

Вадим продолжал вести литературный кружок на заводе. — Пустите меня. Между полотнищами занавеса появился большой картонный рупор, и Лесик заговорил в него голосом и с интонациями Синявского: — Итак, мы начинаем репортаж о футбольном матче между командами «Наша берет» — Москва и «Наша не отдает» — тоже Москва.

В чем моя вина? — В чем? Видишь ли… — Сизов умолкает на секунду, еще мрачнее нахмурившись, сжав руку в кулак.

«Десять… двена-а… трина-а…» — ахали зрители. У меня в Ленинграде подруга живет, и у нее есть этот цикламен.

И вид у него был какой-то неуверенный, напуганный, что я… ну, просто… — Лагоденко энергично потер затылок ладонью и развел руками.

На той же перемене к Вадиму подошел Ремешков и спросил, глядя на него испуганно: — Ты что ж, брат, проповедуешь непорочное зачатие? — Дурак! — сказал Вадим, вспыхнув. На войне он увидел свой народ, узнал его стремления и характер и понял, что это его собственный характер, собственные стремления.

Дело совсем не в том. И никому не кажется странным, что Сергея Палавина нет среди них… Сергей встал с дивана, пошарил в столе и по карманам в поисках папирос.

— А где этот Ференчук? — спросил он. — Знаешь, ты на чеховского Дымова похож. И неизвестно — все ли он понимает или ему нечего сказать. Куда? Буквально на ветер! — Кстати, наш Спартак ведь тоже болельщик, — сказал Сергей; — Я с ним познакомился знаешь где? На стадионе. Вадим спрашивает быстро: — Ты давно здесь? Видела игру? — Я видела. Он был уже навеселе и без пиджака, со сбившимся набок галстуком. — Через сорок минут. Вадиму вспомнился жаркий июньский день — экзамен по алгебре в девятом классе, — когда Сережка пришел в школу бледный, с красными глазами и говорил всем, что пережарился на солнце и заболел. — Билет стоит восемнадцать рублей. Просто мне интересно: как ты хочешь жить? — Почему вдруг такой интерес? — Мне нужно! — Это вырвалось у него почти грубо. Приходя утром следующего дня домой, Вадим рассказывал Вере Фаддеевне о вечере, рассказывал необычайно многословно, с удовольствием, не минуя ни одной смешной подробности, ни одного наблюдения. — Вы скучаете без Андрея? — спросил Вадим. — Не забудь про цикламен!. Надо было автору вместе со своими товарищами почаще у нас на заводе бывать. — Какая Бездонка? — Озеро. Начались каникулы, не сулившие Вадиму особых радостей. Они постояли некоторое время молча, потом Рашид взял Вадима за руку и они перешли в соседний зал. — Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно. — Если Лена тройку получила, я совсем засыплюсь. А что порушилось, в сущности? Просто он уже настроился, а теперь надо расстраиваться. И вообще равнодушный. Несколько человек заговорили сразу, вперебой: — Что ж, это общество — для избранных? — Да прав он! Слишком нас много… — Ну и хорошо! — Чепуха, не в количестве дело! — А кто будет отбирать, не Палавин ли?. — Узкая, круглая… Это точно, у него такая спина. Может быть, ты станешь когда-нибудь великим писателем, лауреатом, будешь разъезжать по разным странам… К Лене подбегают несколько девушек и сразу начинают говорить очень громко, торопливо и все вместе. У меня будет там интересная практическая работа, как раз по теме моей диссертации. Вадим догнал его на лестнице: — Что тебе досталось? — А ты как будто не знаешь? — Палавин остановился, враждебно глядя в глаза Вадиму.

Мы уж тебя ждали, ждали… Подойдя к нему ближе, она спросила тихо: — Отчего ты не переоделся? — Я прямо с завода.

— Вот бы построить такую машину! Сила! — А что бы ты сделал с такой машиной? — спросил Вадим. — Ты помнишь мою книгу «Тень Достоевского»? — Достоевский… При чем тут Достоевский? — с досадой поморщившись, говорит Сизов негромко.

И для отчета пригодится. — Иду-у! — крикнул Вадим, очнувшись, и побежал к ларьку. Вадим не видел в темноте выражения его лица, но чувствовал, что Сергей смотрит на него в упор. :

— Горько! Го-орько! — раздались веселые голоса.

— Можете идти по домам, — сказал Левчук. «Кому это?» — вяло, точно в дремоте, подумал Вадим и подошел. У тебя всегда этакий груз, солидность, внушительность.

Сюжет заключался в следующем.

Обо мне, говорю, не думай, а дело делай». — Если я занимаюсь языком больше часа, у меня начинается мигрень. Вадима окружили, спрашивали, кто проведет занятие в следующий раз и о чем будет лекция. Вопрос о методе преподавания профессора Козельского — серьезный вопрос, и на этом собрании мы его окончательно не решим. Он мрачно безмолвствовал всю консультацию, потом попросил у Нины Фокиной ее конспекты и ушел домой. Второй жизни не подарят тебе ни твой теннис, ни гимнастика по утрам. — Это аспирант университета Крезберг. Даже просто не знает ее, не читает. И жевать мороженые мандарины. Продолжай. Три ночи подряд Самгина перечитывал. Он вспоминал ее не на новогоднем вечере, а на лыжах, в сереньком свитере и большой пыжиковой шапке, с белыми от снега ресницами. Василий Адамович стоит мрачным изваянием возле столба и смотрит на Бражнева, который подходит к нему, понурившись, и с подчеркнутой заботливостью отряхивает запачканные землей трусы. Андрей посмотрел на него удивленно: — Ты что? — Точно, точно, Андрюша! Не смущайся. — Что же у меня было на завтра?. Но ведь и ты меня вызвала по делу? — Да. Эта весна была необыкновенной. Сядьте там. Это позор, вы понимаете, когда русскую литературу у нас читает человек с арифмометром вместо сердца! Что — нельзя так? Никакого этикета, никакого пиетета? — Голос Лагоденко приобретал постепенно свой обычный тембр и звучал все раскатистей.

Да что не удалось — провалилось… Доклад получился настолько вялый, примитивный, что Вадим, читая его, ужасался: как мог он так написать?! Все эти «простые и понятные» фразы и обороты, которые он так долго, старательно сочинял, теперь казались ему главным злом: именно они-то создавали впечатление серой, унылой примитивности.

— Ну да! Папка купил какую-то дрянь… Вы, мужчины, ничего не можете толком купить!. Как внезапно и яростно рождение огня! Минуту назад еще тлела сырая кора и было холодно и темно в этой квадратной дыре, и вот — жадное огнедышащее кипенье, свирепая пляска, гуденье, треск, извергающийся Везувий… И как легко погасить этот маленький Везувий, раскидать, затоптать, залить.

— Ах, винт зарвался? — пошутил Степан Афанасьевич и, оживившись, быстро завертел ложечкой. — Привет! — окликнул его Вадим. Вадим поговорил с ребятами несколько минут, потом заметил Олю — она стояла в конце зала и рассматривала громадную красочную афишу, возвещавшую о сегодняшнем вечере. :

— В жизни, конечно, Лена лучше, — сказал молчаливый летчик, впервые поднявшись с дивана.

— Ну, привет! Он ушел в освещенный подъезд метро. То, что он сделал, ему не понравилось. За одним из столиков сидит группа молодых албанцев, поступивших в этом году на первый курс.

Он спрашивает деловито: — Вадим Петрович, а будет еще кружок? Или у вас теперь экзамены? — Еще раза два до экзаменов соберемся. Не в Валином это характере.

Он только чувствовал, что чем дальше он идет и чем больше думает, тем полнее захватывает его радостное и окрыляющее чувство бодрости, силы, желания работать. — Ты, Сережа? Ой, как интересно! О чем, о войне? — Нет, Леночка. Люди, сидевшие перед ним, — резьбошлифовщики, техники, шоферы, экспедиторы, такелажники, слесари — читали те же книги, что и он, жили теми же интересами, были записаны наверняка в те же библиотеки — в Ленинскую и в Историческую; он встречался с ними в музеях и на выставках, сидел с ними рядом в театрах. Ему открыла мать Лены, Альбина Трофимовна, миловидная и еще не старая женщина с белокурыми косами, уложенными вокруг головы короной, — эта прическа еще более молодила ее, — и с очень черными ресницами. Читать он начал с четвертого семестра и тоже первое время нравился Вадиму — главным образом колоссальной своей памятью и многознанием. — Ко мне приехал товарищ, а она… Да черт знает, у тебя есть вообще мозги, Елка? Вадим, ты извини меня. — Ну что ж. И реферат у него превосходный. — Четверка, четверка! Тра-ля-ля, как я рада! — говорила она, приплясывая. Затем он сказал очень серьезно: — Мне жаль его как человека, старого профессора. Очень было приятно… Да что ты молчишь, Петро? — Слушаю тебя. Они вдвоем совершали дальние загородные прогулки — в Архангельское или в Мураново, бродили по весенним полям или, глубокой осенью, по сырым, мягким от опавшей листвы лесным тропинкам.

— Ешь, пожалуйста. — Откуда ты знаешь? Галя! Но она уже убежала. — За Новый год, друзья! — сказал Левчук, высоко поднимая руку с бокалом.