Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Ученик работает над рефератом особенности постиндустриального общества

Чтобы узнать стоимость написания работы "Ученик работает над рефератом особенности постиндустриального общества", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Ученик работает над рефератом особенности постиндустриального общества" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Ты тоже подумай! Что-то новое надо!. Не думайте, что я уж такой профан в литературе. Мы звонили по телефону и передали ее маме, — сказала Рая.

В дверях появляется темноволосая, худенькая девушка лет двадцати, она близоруко щурится, увидев Вадима, и неуверенно кивает. — Ну, как дела, Игорь? — спрашивает Вадим улыбаясь. Команда педагогического института встречалась в решающем матче с командой студентов-химиков. Пробившись сквозь зароптавшую очередь, он прыгнул в вагон на ходу и уцепился за Вадимовы плечи. Столкнувшись лицом к лицу, оба, как по команде, отвели глаза в сторону. К нему сейчас же бросилась Валя. — Боря, как ты насчет партийки в ма-чжонг? — Что? — спросил Козельский, резко повернувшись. — Ты сегодня так рано? — Для Константина Ивановича это рано, — пояснила Альбина Трофимовна. Люся Воронкова, приникавшая то глазом, то ухом к дверной щели, шепотом сообщала: — Лена Медовская отвечает… Замолчала вдруг… Нет, опять говорит… — А что ей досталось, не слышно? — Люся, отойди оттуда. Многие не любили Лагоденко: одни считали его просто хвастуном, другие — краснобаем и задирой, третьи — эгоистом. Я думал, что лучше поближе… — Чудесно! Я тебе отдам в стипендию — согласен? Ну конечно, он был согласен! — Я так рада, Вадим, — сказала Лена улыбаясь.

— Пожалуйста, товарищ Крезберг. Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину. — Ах, так! — сказал Вадим и, раздевшись, прошел в ванную комнату.

Конечно, будут шум, вопли, но это необходимо для пользы дела.

Вы, вероятно, знаете это и сами. Они оделись и вышли на улицу. На горизонте и в лесной черноте мигали редкие огоньки. Вадим смотрел на сцену, следил за действиями героев, но у него было такое чувство, словно все это он видит во сне; и люди на сцене — из сна, воздушные, ненастоящие, и он сочувствует им и горячо их любит не за их нелепые, смешные страдания и вымышленную любовь, а за то, что они каким-то необъяснимым образом изображают его собственные чувства, которые переполняли его теперь.

Вадим спросил ее шепотом: — Вам нравится? — Мне? Да нет, знаете… — Она вдруг смущенно рассмеялась.

Да, многое следовало переделать в этих странах, раскорчевать, вспахать, засеять; многому еще предстояло научиться людям, живущим за чертой нашей границы. Рая подошла к нему и взяла его за руку. Насчет очередей здорово схватил. — Выздоравливай! Вера Фаддеевна что-то ответила улыбаясь и помахала рукой.

— Идемте, ну?! На лицо ее падал снег. В зале запахло розой, и этот запах вместе с запахом хвои, которой были убраны стены, создал нежную смесь, напоминавшую запахи весенних полей.

Но там надо было кое-что доделать, отшлифовать, а я вчера не успел. — Зачем? — крикнул Спартак, оборачиваясь на ходу. — Я, Михал Терентьич! Хотел узнать — здесь ли вы, — сказал Андрей смеясь, — помню: «папаш» не любите, без требований гоняете! Сейчас забегу к вам… Ребята, идите, я вас в цехе найду! Еще на первом этаже, когда поднимались по лестнице, слышно было тяжелое гудение работающего цеха.

Повесть! — И Лесик продолжал громко, на всю столовую: — Палавин пишет повесть! Повесть Палавина! В печать! С соседних столиков начали оглядываться с любопытством. :

Просто мне интересно: как ты хочешь жить? — Почему вдруг такой интерес? — Мне нужно! — Это вырвалось у него почти грубо.

Рекой хлынула кровь. Вы знаете, мы с ним такие закадычные друзья, что было время — даже не здоровались. Когда Вадим вернулся в столовую, там было все по-прежнему. У нас, студентов, не так-то его много… Я кончил, товарищи… Сергей сел, с решительным видом засовывая блокнот во внутренний карман пиджака.

Сергей полулежал в кровати, курил и, томно сощурив глаза, смотрел на Лену, которая что-то оживленно рассказывала о Третьяковке.

Прямо перед ними расстилалось небольшое ровное поле — замерзшее озеро с высоким противоположным берегом, в котором бурыми пятнами темнел не покрытый снегом песок.

И я стал думать, что счастье — другое, это когда я кончу десять классов, аттестат зрелости в руках, полный порядок.

Одна из девушек рассказывала о спектакле, который она недавно видела в театре оперетты.

— Ну, в общем, ладно, понятно! Чего долго говорить… — Ты прав, прав… — пробормотал Палавин, кивая. — А раны у меня были пустяковые, только крови много. И писатели даже есть свои. По первому вопросу Вадим ответил легко и быстро. Раньше Лена кокетничала с Сергеем на глазах у него и чтобы подразнить его, Вадима, но теперь ведь Вадим ушел. — И обсуждения проходят слишком уж академично, формально… — Слишком тихо? — спросил Крылов улыбаясь. Возьмите меня под руку. — Вот бы построить такую машину! Сила! — А что бы ты сделал с такой машиной? — спросил Вадим. Глубокий ров с горами бурой земли по краям, который так безобразил улицу и казался уродливым шрамом, теперь исчез. А все равно так не опишешь… — А мне кажется, надо было именно так писать, как было в жизни, — сказал Вадим с волнением. Нет, он не зайдет… Занятый своими мыслями, Вадим не слышал веселых шуток и говора с разных сторон, неумолкающего смеха, задорной перебранки девушек. Вам секундантов оставить? — Обойдемся, — сказал Вадим. То он чистил ее, то набивал, аккуратно уминая табак изогнутым и плоским большим пальцем, и, раскурив, откидывал голову и пускал к потолку струю ароматного дыма. Он идет по Москве! Здесь все знакомо и незабываемо с детства, здесь его родина, та простая человеческая родина, которую вспоминали солдаты на войне, каждый — свою. В руке он держал стакан компота. Он испытывал такое чувство, точно сам перенес только что тяжелую болезнь, угрожавшую его жизни, и теперь все вернулось к нему — отдых, любимые книги, и февральское синее небо, и снег, которых он не замечал прежде… В один из первых же дней к Вадиму подошел в коридоре Козельский и спросил, как подвигается его реферат. — Но меня же оскорбили! Позвольте… Иван Антоныч! — Я не совсем сведущ в ваших комсомольских законах. — Хорошо, я позвоню, — сказал Вадим, удивившись.

— Причем как можно скорее. — Он вдруг посмотрел в сторону. Но не женился. — В Ленинграде победа! Блокада прорвана! Победа! — крикнула она, задыхаясь от бега, и вдруг мягкие руки обняли его за шею и губы ее горячо и быстро прижались к его щеке.

Волейбол — игра коллективная. — Не разгорается, вот пропасть… Потому что Сережка не поехал, нет? — Это возможно. Но потом узнал ее ближе, она оказалась, допустим, дрянью, и любовь кончилась, он отошел. А теперь пришло время. Вы, вероятно, знаете это и сами. — Помолчав, она добавила нерешительно.

На самом же деле она так волновалась, что, вызвав ученика к доске, тут же забывала, о чем хотела его спросить. :

И — долой. И снова Вадим видел ее немолодое, светлоглазое, в сухих морщинках, родное лицо.

— Тебя Мирон Михайлович не отпустит. Я требую немедленно! Как он смеет!. — Слушай тогда! Я не стану говорить ни о твоем формализме, ни об эстетстве — это все следствия, а причины сложнее, и о них тебе, наверное, никто еще не говорил.

— У нас такой шум, ничего не слышно! Приходи к нам… Ой, мальчики, помолчите! Коля! Сергей, я прошу… Она смеялась, говорила что-то кому-то в сторону, потом Вадим услышал незнакомый и кокетливый женский голос: — Вадим, а вы блондин или брюнет? И снова хохот, возня, какие-то металлические звонкие удары и чужой бас: — Слушайте, Вадим, дорогой, одолжите сто рублей! И смеющийся голос Лены: — Они дураки, Вадька, все пьяненькие… — Понятно.

— То, что он карьерист, это, между нами, весьма вероятно. «Мне хорошо», — подумал Вадим, усмехнувшись. Он шел ссутулясь, боясь оглянуться, чтобы не увидеть Нину Фокину, Раю, худенькую, с тонкими детскими руками Галю Мамонову и ребят, которые все, должно быть, поняли и теперь шепотом, неслышно для него говорили об этом друг другу. Сергей прохаживался по комнате и гундосым, насморочным голосом читал по учебнику упражнения: — «Я пью каждый вечер чай с бисквитами… Пью ли я каждый вечер чай с бисквитами?» — В конце концов вовсе не плохо, что она пришла. Объявления еще нет, будет в понедельник. — Да, ему понравился. Из университета он, оказывается, давно уже полетел, еще раньше, чем отсюда. — Теперь возьмитесь за углы наперника! Он не знает, что такое наперник. Он сказал как мог проще, по-дружески: — Валя, приходи, будет интересно. Молодежь тебя угощает. — По-моему, тоже! — сказал Батукин вызывающе. Потом все стали говорить с Вадимом по очереди: Лагоденко, Нина, Левчук, Лешка, Мак, Рая… Последним был Рашид: — Эй, Вадимэ-э! Тебе счастье на Новый год! Слышишь, эй? — кричал он весело и потом что-то быстро, с присвистом заговорил по-узбекски.

Вадим, не слышавший начала выступления Спартака, ничего пока не понимал. Незнакомых мужчин было двое — тот самый обещанный Гарик из консерватории, учтивый пышноволосый молодой человек, называвший Лену Еленой Константиновной, и двоюродный брат Лены — щеголеватый лейтенант ВВС, сидевший со скучающим видом на диване и непрестанно куривший.

— Это изолятор поставить — научишься, а книги писать разве научишься? Тут учись не учись, а все равно гений нужен.

— Я был на своем заводе. А вот Петя Кирсанов погиб. — Парень с головой, — подтвердил Кузнецов, серьезно кивнув. — Ну, не думаю… — А я уверен в этом, — сказал Вадим упрямо. — И последнее, — с азартом закончила Лена. Понятно? Надо самому что-то знать, прежде чем учить других. :

Потом его начало вдруг клонить в сон и даже показалось, что он уже спит. — Минутку… Боря! Слышались смутные голоса далекой, большой квартиры, вероятно полной людей.

В университете меня знают мало, у вас я работал дольше. Разве у вас сегодня занятия? — Это в их группе, — пробурчал Палавин, поворачиваясь на другой бок.

Вадиму идти далеко, он у нас ночует. Сделав паузу, он заговорил тише: — Я буду говорить сегодня не о каком-то поступке Палавина, а обо всем его поведении.

— Ты к нам пришел… просто так? — спросила она тихо. Так что… — Моих детей? — спросила Оля удивленно и вдруг расхохоталась так звонко, что на нее оглянулись прохожие. Я тоже за выговор. — Стой… За что? За что меня? — со смехом кричал Федя, отбиваясь. Но она исчезала так быстро, эта неповторимая летняя жизнь, унося с собой запахи лугового настоя, тихую музыку по вечерам, и скрип уключин, и влажную мягкость песка под босыми ступнями, — проносилась падучей августовской звездой и исчезала. На той неделе сдам. Вера Фаддеевна чувствовала себя очень плохо, все больше худела, вконец замученная, обессиленная кашлем и скачущей температурой. Вадим стоял чуть поодаль, испытывая гордое удовлетворение при виде успеха своей работы. Я его не люблю. Он сидел два часа за столом — и не написал ни строчки. В залах зажглись лампы. На верхнем этаже ярко горели лампы, что-то непрерывно стучало, хлопало, как натянутое полотнище, невнятно и тонко, ломаясь на ветру, кричал мужской голос… Спартак быстро шел по гнущимся, временным мосткам, проложенным вдоль забора. Став поодаль, чтобы его не задела стружка из-под резца и брызги эмульсии, он громко спросил у токаря: — А где вы живете? Тот, взглянув удивленно, ответил: — Я? На Палихе.

— Вы помните, в прошлом году он не знал по-русски ни слова. И предстоящие каникулы не радовали. Ну — началось… Вадим впивается глазами в мяч, который вылетает сзади, из-за плеча и падает в дальний угол площадки химиков.