Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Учебный курсовой комбинат санкт петербург

Чтобы узнать стоимость написания работы "Учебный курсовой комбинат санкт петербург", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Учебный курсовой комбинат санкт петербург" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Он стал думать о завтрашнем дне, старался представить себе свою речь на бюро, ответы Сергея и то, как будут говорить остальные.

Его давний знакомый работал в губернском отделе народного образования. В марте это. Он тяжелый, сам в землю идет. И никакого желания нет. А народ эту самую философию высказал гораздо проще и умней: «Нет худа без добра». И впервые видит сказочную красоту Кремля, чудесней которой нет ничего на земле. — Вадим Петрович, вы ужасно серьезный сегодня, — сказала она, глядя на него смеющимися глазами. То есть плеврит есть несомненно. Так что… — Моих детей? — спросила Оля удивленно и вдруг расхохоталась так звонко, что на нее оглянулись прохожие. А что все-таки будет главное? Есть вот у одного современного и хорошего поэта такие стихи. Дон Гуан «проваливается» оттого, что впервые в жизни полюбил! А он — неизменный счастливец и герой бесчисленных легких побед — не имел права на счастье. И точно так же, если подумать, можно установить, «что худого ты сделал» в истории с Козельским, «что худого ты сделал» мне, кому-то другому, третьему. И вот — октябрьское кумачовое небо, матрос с железными скулами, победные клинки Первой Конной и Владимир Ильич в скромном своем кабинете, созидающий великое государство… Сквозь стеклянный потолок уже густо синело вечернее небо.

Я считаю, что мы посылаем лучших. — А Ольга Сырых это кто? — Да Елочка, сестра моя! Помнишь, на вечере знакомил? — Ах, Елочка! Я и забыл, что она Ольга… А где она? — На круг пошла, в магазин.

Все здесь, от первой до последней страницы, было привычным, назойливо знакомым, но знакомым не по жизни, а по каким-то другим повестям, рассказам, статьям, очеркам.

Перевернув две страницы, он спросил: — Они про меня не спрашивали? Вадим не спрашивал? — Нет. Что там вредного? Просто написана слабо, нехудожественно, потому и кажется, что она искажает жизнь.

Как говорить с ним? Вздохнув, Сизов говорит медленно: — Если хочешь, ты тот самый чеховский профессор, для которого не Шекспир важен, а примечания к нему.

Он сразу, удивительно легко и естественно включился в студенческую жизнь, быстро завязал знакомство с ребятами, сумел понравиться преподавателям, а с девушками держался по-дружески беспечно и чуть-чуть снисходительно и уже многим из них, вероятно, вскружил голову.

Все ясно. Но вскоре товарищ Сизова отыскал в Петербурге каких-то своих родственников, поселился у них и зажил безбедно он получал деньги от отца , а Сизову приходилось туго — он голодал, жил грошовыми репетиторскими уроками, случайными заработками.

Пусть Вадик занимается пока один, потом они будут продолжать вместе. Юбилярами были Рая Волкова, Марина Гравец и Алеша Ремешков. — Ну и змей ты, Сережка! — Вадим обхватил Сергея за бока и, прижав к подоконнику, стал сконфуженно тискать и мять его.

Серые, липкие ломти снега, собранные горками вдоль тротуаров, похожи были на огромные кучи халвы. :

Ведь я ж… — Он уткнулся взглядом в подбородок Вадима и говорил ворчливо обиженным тоном. Палавин замолчал. Мяч летит… Летит почти по прямой, на волосок от сетки — и попадает в точно подставленные ладони Бражнева.

— У тебя очки прыгают. — Это ж додуматься надо! В Троицкий лес завела, от дома шесть километров! Зачем ты эти представления делаешь? А, Ольга? Оля вздохнула и, подняв голову, проговорила неуверенно: — Я хотела когда-нибудь заблудиться.

В папахе, с маузером… Я просил тебя где-то меня устроить, тебе было некогда, но ты сказал: если хочешь, едем со мной на фронт.

Библиотечные девушки белками носились по лабиринту стеллажей, вспархивали на приставные лестницы, то и дело восклицали привычными, однотонными голосами: — «Коварство» из библиотеки не выносить! Последний экземпляр.

— Пусть сначала он сам выскажется. — Так, пустяки, — Козельский повернулся к выходу. В квартире все давно спали, Сергей открыл дверь своим ключом. И точно так же ты не знаешь ни Спартака, ни Андрея, ни этого дурака Лагоденко, фаршированного морскими словечками… — Молчи! Или… — сказал Вадим таким голосом, что Палавин вдруг замолчал.

— Лена, знаешь что? — сказал Вадим порывисто и с неожиданной силой.

— В общем чепуха. Я не поверил. Вопросы морали, молодежной этики — все это важнейшие вещи, и они касаются нас с тобой кровно. — Вполне успеем! Конференция намечена на начало апреля. — Куда собрался? — А, Дима! — обрадовался Сергей. — Другая? Да очень простая, — он сощурил на Палавина упрямые угольно-черные зрачки. Вопросы морали, молодежной этики — все это важнейшие вещи, и они касаются нас с тобой кровно. Теннисная ракетка в чехле. Этот вечер был назначен на двадцать восьмое. Вадим начал говорить о Солохине, и Медовский слушал молча, но глядя на Вадима все с большим интересом и удивлением. Кстати, люди, которые так прекрасно все понимают, никогда почему-то счастья не достигают. — Кто закончил, какую главу? — спрашивает она живо. Разговор начался с пустяков — с репортажа о «Химснабе», с футбольных болельщиков и с того, кто как болеет. Ему открыла мать Лены, Альбина Трофимовна, миловидная и еще не старая женщина с белокурыми косами, уложенными вокруг головы короной, — эта прическа еще более молодила ее, — и с очень черными ресницами. — Какую шерсть? — Ах, господи! Да помнишь, я говорила при ней, что хочу вязать тебе свитер, да не знаю, где взять цветной шерсти. Только не надо на своих кидаться. Серые, липкие ломти снега, собранные горками вдоль тротуаров, похожи были на огромные кучи халвы. — Ясно. Вадим ждал работы с нетерпением и в глубине души надеялся отличиться со своей бригадой. Курить будем в перерыве». Он уже кончил обедать и разговаривал с Кречетовым, держа на коленях толстую пачку книг. А скажи: ведь ты хотел, чтобы Андрей получил персоналку? — Пожалуй, да. — Тебе направо? — Ты не проводишь меня? «Конечно, провожу! О чем ты говоришь?» Это были настоящие слова, которые ему хотелось сказать, а вырвались совсем другие слова, поспешные, жалкие: — Лена, извини, я чего-то устал… Она смотрела удивленно. — Мак может провести сеанс одновременной игры в шахматы, Белов расскажет что-нибудь о русском сентиментализме. Волейболисты одевались, укладывали свои чемоданчики, деловито и односложно переговаривались, стараясь не смотреть на Палавина. Кузнецов, человек обязательный и деликатный, отвечал на эти вопросы старательно, подробно.

Выслушав сердитое шипенье дежурного, стоявшего в дверях, они на цыпочках проходили в зал и садились где попало. А осенью он опять меня срезал на разных мелочах, дополнительных вопросах.

Да, он рад за нее. — Выздоравливай! Вера Фаддеевна что-то ответила улыбаясь и помахала рукой. Ничего, кажется… — сказал Вадим, хмурясь и предчувствуя, к чему клонится разговор.

Потом его начало вдруг клонить в сон и даже показалось, что он уже спит. Обо мне нечего говорить — я кончу недели через две, не раньше. Конечно, эти случаи единичны, но они показывают, куда ведет такая бесплановость в работе. — Потому что я хочу, чтобы вы приехали ко мне в лес. :

— Вы помните, в прошлом году он не знал по-русски ни слова.

Ведь было же полезно для Лагоденко то комсомольское собрание, на котором критиковали Лагоденко за грубость, бахвальство, недисциплинированность.

Она мечтала о другой девушке для сына.

— Доктор. — Без споров, без столкновений? Это зря, конечно, народ вы молодой, надо пошуметь, повоевать. — Сколько я тебе должна? — Ничего, пустяки. Он прикрыл дверцу и выпрямился. Он шел, глядя под ноги и машинально стараясь ступать в сухонькие трескучие лужицы, прикрытые ледяной коркой. Через секунду сойдутся они — и оборвется хриплая русская брань или пронзительный крик мусульманина. До Вадима доносился голос Кречетова: — …в девяносто втором году они передали галерею в дар Москве. И Палавин действительно сумел «подружиться» с Козельским, но дружба эта продолжалась недолго. — Теперь не важно, я знаю, — кивнула Лена. Волейбольная секция начала регулярные тренировки — близился второй тур межвузовских соревнований. Вадим искоса поглядывал на нее. — Сергей пожал плечами и, обернувшись к Лене, сказал огорченно: — Ты видишь, какой он? Из-за своего этого ложного самолюбия, гордыни навыворот, всегда в тени остается. — Ну, понятно. Ты что — боишься, что тебя будут критиковать? — Нисколько. — Ничего! Злой быстрей ходит, — сказал кто-то из рабочих. Сергей прыгает, бьет с яростным, глухим всхлипом — очко! — Одиннадцать — десять. Пошел снег.

Но она не видела, а если видела, то не понимала. Попробовал замок, подергал дверь. Почему защищал? Потому, может быть, что был принципиально не согласен с критиковавшими? Нет, не потому.

Лучше меньше, да лучше! Многим серьезная научная работа не по плечу, и они тянут назад остальных, и от этого заседания у нас такие убогие, неинтересные. — Я хотел тебе прочитать кое-что из этого «научного» труда и посоветоваться. Глупо, что в эти сложные отношения впуталась Лена. Он чувствует внезапный и радостный прилив сил.

— То, что я искал годы! Книга о Ринуччини, поэте и балетмейстере. Иван Антонович церемонно поклонился, принимая подарок и со смешной торжественностью прижимая его к груди. :

Повесть! — И Лесик продолжал громко, на всю столовую: — Палавин пишет повесть! Повесть Палавина! В печать! С соседних столиков начали оглядываться с любопытством.

— Интересно, о чем же? О том, как я просил у тебя шпаргалку на экзамене? — Ладно, нам пора идти. — Ладно. — Нет, Петр, ты человек субъективный, это же всем известно! А вот Андрей Сырых — он человек объективный, и я слышала, как он сам даже говорил, что Сережка у нас самый способный и больше всех достоин этой стипендии… — Андрей говорил? Да это же тряпка, толстовец! Это же такая патологическая скромность, которая… от которой… — И Лагоденко даже сплюнул от злости.

«Хорошо, что не застал ее, — подумал он, моя руки. И она очень одобряет Сергея, потому что Валя эта, по ее мнению, для него не пара.

На первой зимней сессии у него была одна тройка — по английскому языку, весеннюю сессию он сдал хорошо, а на втором курсе уже стал отличником. Как принимают его решение, его мысль, вот что заботило и волновало его. Вадим испытывал и сочувствие к этому колючему, упрямому человеку, который в чем-то главном был безусловно прав, и одновременно его раздражали самоуверенность Лагоденко, его вызывающий тон. Помнится, Сизов даже немного пожалел, что встреча так мимолетна и он должен не задерживаясь ехать в Москву. — Ведь только мы отстроились, жизнь наладилась, и с каждым годом как-то все лучше, интересней… и столько хорошего впереди… Ведь правда же? И вдруг — опять… Рая качнула головой и придвинулась невольно к Лагоденко, а он медленно, не глядя, обнял ее тяжелой рукой за плечи и буркнул, нахмурившись: — Ничего, рыжик… Все будет добре. — Ты уже был на хоккее, видел чехов? Вадим смотрел сзади на длинное зимнее пальто Лены с меховой оторочкой внизу, которое волнисто развевалось при каждом ее шаге, и подумал вдруг, что спортивный мир интересует ее так же мало, как и разговор о художниках.

И трагизм их страданий в том, что, борясь за свою любовь, они боролись за жизнь. Андрей не боялся работы, не боялся попасть впросак — свой материал он знал хорошо. Должно быть, влияла погода — на дворе была то слякоть, то подмораживало, то сеялся робкий меленький снежок.