Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Тяжелые металлы и экология окружающей среды реферат по

Чтобы узнать стоимость написания работы "Тяжелые металлы и экология окружающей среды реферат по", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Тяжелые металлы и экология окружающей среды реферат по" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— В чем дело, Борис Матвеевич? — спросила Камкова, строго глядя на Вадима. Вероятно, месяц назад этот поступок показался бы ему чудовищным.

Разве могла она словами рассеять самые мучительные его сомнения? И вдруг у него вырвалось непроизвольно: — А в чем твоя цель, Лена? — Какая цель, Вадик? — спросила она мягко и с удивлением. Через минуту оттуда донесся его разгоряченный голос: — Нет, Павел! Нет, нет… Ты послушай! Вы можете прекрасно обратиться в лекционное бюро, не в этом же дело! Я думаю о другом… Продолжая разговаривать с Олей, Вадим вдруг увидел Лену. И он шел, размахивая руками, улыбаясь вспомнившимся вдруг словам из разговора с Козельским и даже с удовольствием повторяя их вслух: «Я уж, Борис Матвеевич, как-нибудь сам справлюсь!. — Я ухожу в театр. Я успею. Она успела добежать до опушки и нырнуть под высокую развесистую ель. Совершенно случайно — понимаешь? — Представляю, как вы обрадовались! — Мало сказать — обрадовались! Ошалели! От неожиданности, радости, от всего этого… — Вадим засмеялся, покачал головой. Она успокаивала его: — Дима, ты не волнуйся! Андреев — замечательный врач, он делает чудеса… — Но ведь это рак. — Я о тебе рассказывала, и ты приглашен заочно. — А он и не настаивал. В Борское он приезжал поздно вечером, а иногда и не приезжал вовсе — оставался ночевать у своих приятелей в студенческом общежитии.

Фонарь поднялся и осветил Вадима и Олю. Он решил, что под этим предлогом он сможет уйти скорее.

— Серьезный же разговор, понимаешь… Вот я, например, убежден, что наша почтенная аспирантка Камкова — педагог просто никудышный.

— Сережа, Сережа, подожди! Здравствуй, не уходи, ты мне нужен! — затараторила она, вцепляясь в Сережину пуговицу. — Я отказываюсь вам отвечать.

Зачем пересдавать? — удивленно спросил Вадим, ровно ничего не поняв.

Салазкин рассказывал какой-то анекдот. Люся вынимала из шапки свернутую бумажку, и Марина называла имя кого-либо из присутствующих.

Оба долго молчали. Наоборот, Вадим думал о них с грустью: ведь все ребята разъедутся кто куда, общежитие опустеет.

Стоит ему захотеть — и через пятнадцать минут он будет в Третьяковке! И вот он в вестибюле метро, залитом рассеянным электрическим светом, от которого мраморные стены, одежда и лица людей приобретают матово-оранжевый оттенок.

Неловкая пауза затягивалась. — Я тоже. Ждать его было немыслимо. :

— Я не слепой. И Вадим был занят тем, что вовремя подставлял Лене руку. — У вас, наверное, насморк.

Так что… — Моих детей? — спросила Оля удивленно и вдруг расхохоталась так звонко, что на нее оглянулись прохожие. Минутное затмение прошло. Почему защищал? Потому, может быть, что был принципиально не согласен с критиковавшими? Нет, не потому.

Так и вышло, что они, не ссорясь, поссорились, и причина была не в том, что он отказался провожать Лену.

Он скатал его в трубку и стал скручивать все туже.

— Нет, Ниночка, я никак не могу. Война! Сегодня ночью немцы напали на нашу страну. Выходят на набережную и останавливаются у гранитного парапета.

Нас бросили на север, к Комарно, а в это время Третий Украинский завязал бои в Будапеште.

Ему неожиданно захотелось попасть сегодня в кино. Выходят на набережную и останавливаются у гранитного парапета. — Ну вот, хлопцы, слушайте… — наконец проговорил он машинально, все еще думая о чем-то другом. Перед ним возвышается белый утес гостиницы «Москва», и налево, в гору, уступами многоэтажных домов взбегает самая людная и живая, сверкающая зеркалами витрин улица Горького. — Завтра тебе позвоню, идет? Андрей любил во всем советоваться с отцом. В научном институте — это не шутка! Недаром ему два года броню давали. — Его мама тяжело больна. Отовсюду слышны песни, поют их на разных языках, под музыку и без музыки. Лена не заметила Вадима; потом она скрылась в толпе. — Ему хотелось произнести слово «Леночка» иронически, но оно прозвучало как-то глухо и жалковато. Кто-то разучивал на рояле гаммы, и они тоже напоминали весну, звон капель на подоконнике… — Да-да? — Здравствуйте, Борис Матвеич! С вами говорит Палавин. «Я прав, и я чувствую в себе силы доказать свою правоту. — Ставит себя выше всех — подумаешь персона! А ведь найдутся, чего доброго, защитники на собрании. И я уже твердо верил. Надо с Кузнецовым все обговорить, обстоятельно, серьезно. Мы шли через Румынию, Венгрию… — И Будапешт брал? — В первых уличных боях мы не участвовали. Подумать только, сколько душевной и физической энергии они отдают. В другое время это бы его очень встревожило, а сейчас он только думал устало и безразлично: «И когда они успели столько прочесть?» Он слушал — и не понимал половины того, что говорилось.

— «Айм реди», как говорят у нас в теннисе. Экзамен был трудный — русская литература, принимал Козельский.

На сцене изображался прием экзаменов профессором русской истории Станицыным. — Я звонил тебе утром, — говорит Вадим. Но застенчивость, или, как отец говорил, «дикость», часто мешала ему быть самим собой. — А профессор сказал, что у нее острый аналитический ум.

— Кончил пока. А сходиться с людьми, кстати, проще простого… Расходиться вот трудновато. — Вот Козельский читает, — говорит Воронкова, — и не спецкурс, а общий курс, и — пожалуйста! Все ясно, определенно… — Разжевано, да? — перебивает Фокина. :

Тебе надо идти в аспирантуру». — Жалко, в Москве меня не будет через неделю! Вот неудача, понимаешь! — говорил Лагоденко с таким искренним сокрушением, точно его присутствие в Москве могло каким-то образом повлиять на исход операции.

— Надо бы помочь Горцеву, — сказал Андрей. — И обсуждения проходят слишком уж академично, формально… — Слишком тихо? — спросил Крылов улыбаясь.

Я только на болгарской границе был, на Дунае у Калафата.

— Мне остался один экзамен. Что она может подумать о себе, если видит, как относятся к ней другие? Если видит, что ее можно обманывать, можно беззастенчиво внушать ей: ты, дескать, мне не пара, будь довольна и тем, что есть, и, наконец, можно этак небрежно, оскорбительно уходить от нее и так же небрежно возвращаться когда вздумается… Ты подорвал в ней веру в себя и веру в людей. Лагоденко сильно изменился за последнее время, и в лучшую сторону. Он очень способный человек! Он будет большим ученым, я абсолютно в этом уверен. Теперь он сам по себе ровно ничего не значил. По-моему, эта повесть нехудожественная. — Он вздохнул и рассмеялся, качая головой. Подбородок у нее тоже был острый. Козельский же, казалось, и вовсе не слушал Лагоденко — невозмутимо курил свою трубку, рассеянно оглядывал аудиторию, потом принялся листать какой-то лежавший на столе журнал. На первом курсе Козельский еще не читал лекций, и Вадим наблюдал его издали, встречаясь с ним в коридорах. Только не сюда, а в клинику. — Пиво за мной. По торжественному Олиному лицу Вадим понял, что это, очевидно, самый поразительный экземпляр коллекции. Вскоре зазвенел звонок, возвестивший начало концерта самодеятельности. Очень трудно. Вадим сел, и сейчас же, не дожидаясь приглашения Спартака, поднялся Палавин.

— Передай Леночке привет от меня. Он стал думать о завтрашнем дне, старался представить себе свою речь на бюро, ответы Сергея и то, как будут говорить остальные.

Самое интересное сейчас начнется. Библиотечные девушки белками носились по лабиринту стеллажей, вспархивали на приставные лестницы, то и дело восклицали привычными, однотонными голосами: — «Коварство» из библиотеки не выносить! Последний экземпляр. — Ты же хотел с Леной попрощаться? — Ах да! Ну, вызови ее… Мак ушел.

— Я в это не верил, чепуха. Вот беда… И как это мы с вами сделаемся? — Не вздыхай ты раньше времени! — сказал Андрей, поморщившись. Вадим заметил, что Спартак чуть заметно усмехнулся и, чтобы скрыть улыбку, нахмурился и сказал сурово: — Ты брось к словам придираться! Человек оговорился, слушай… — Оговорился? Нет, нисколько! Скорее — выговорился, да, да! У самого Белова, видите ли, недостатков, конечно, быть не может. :

— Мне говорили, что вы пожилой и очень худой. Он издевался: интересно, мол, как Палавин нарежет клуппом болт.

А с левой стороны вплотную к дороге подступил сосновый бор. Вадим прочел им свой реферат он закончил его только вчера , и вот уже второй час шел о нем разговор.

Сейчас он старался танцевать как можно лучше, мягко и бережно вел Раю, вспоминал все новые, давно им позабытые па — ему казалось, что он хоть этим немного развлечет Раю.

Ему казалось, что все смотрят ему в спину и понимают, почему он не оглядывается. — Я переведен приказом на заочное… — А, брось! Что ты говоришь чепуху! Слушай, если захочешь вернуться, тебя примут. 7 Сергей стал часто простуживаться в последнее время. Она казалась как будто нужной, своевременной — и вместе с тем была явно ненужной и даже чем-то вредной. Вадим слышал невнятное гудение их разговора в коридоре, мягкий, ровный говорок Козельского и басовые восклицания Сергея, его короткий, взрывчатый смех. Юбилярами были Рая Волкова, Марина Гравец и Алеша Ремешков. И вот жизнь на исходе. В этот день так ничего и не решили по поводу перестройки общества. Пусть поработает пока в Москве, а потом и в институт поступит. У меня на завтра что-то было намечено. При общем смехе Станицын шутливо грозил кулаком артистам: «Вот я вам теперь покажу!» Следующие эпизоды «капустника» изображали работу редколлегии, совещание клубного совета, распределение путевок и другие сюжеты из жизни института и общежития. — Я? Еще бы… — тихо сказала Рая. Удобнее, чем в любой библиотеке. Но ты будешь в театре без очков». — Был бы замечательный рассказ о воинском долге! Ведь он же струсил, бросил вас? — Струсишь тут… Не то что струсишь, ума лишиться можно. В пьесе было много смешного, но Вадим все никак не мог сосредоточиться и понять, над чем смеются.

Рояль был закрыт, стол убран, и горела одна уютная настенная лампочка с матовым абажуром в виде лилии.