Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Трудные годы советской биологии реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Трудные годы советской биологии реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Трудные годы советской биологии реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Лицо его потемнело. Подбегает Спартак — клетчатая кепка сдвинута огромным козырьком назад, лоб распаленно блестит от пота.

Первым подъехал на лыжах старший Сырых. — О Рылееве? Не может быть… — Да, он сам сказал! Я своими ушами слышала! Сейчас же напиши шпаргалитэ, отдадим Верочке… — Какую шпаргалитэ? По Рылееву? — спросил Вадим удивленно. — Да кто защищал оригинальность Блока, доказывал, что это гений самобытный, русский? Да когда в пятнадцатом году приезжал в Петроград этот французик… ну как его? Ты помнишь? Одним словом, как я его обрезал публично, когда он посмел сказать о Блоке… Ну, ты помнишь? — Нет, — говорит Сизов. — Да мы еще не проиграли. И Солохина мы будем защищать всемерно. Кто-то выбежал из дверей ему навстречу. Но он и сам вынимал их, у него тоже никогда не было спичек. И стригся он все еще под добрый, старый «полубокс» и никак не решался на современную «польку». Вот он и сам выбегает в коридор, что-то напевая и шлепая себя по лбу покрышкой от волейбольного мяча. А теперь, видишь, и не скажут мороз, по радио-то, а массы, говорят, воздуха вторгнулись… Массы какие-то, с морозу не выговоришь… Оттого и вся путаница. Рассказ так и назывался: «Задание». Подходит он ко мне: «Здравствуйте, товарищ Лагоденко! Можно с вами поговорить?» Пожалуйста, мол. — Ты не своди весь разговор к этой истории с Валей.

Палавин действительно заметил его и стремительно подошел. Расстроенный, он вернулся к Лене, которая ждала его на улице, в стороне от толпы.

— Я у тети Наташи буду ночевать! Как раз надо ее навестить, я ее полгода не видела.

— Не думай, что я плачу из-за несчастной любви. Он только чувствовал, что чем дальше он идет и чем больше думает, тем полнее захватывает его радостное и окрыляющее чувство бодрости, силы, желания работать.

Молча он злился, называя себя мальчишкой, но преодолеть это дурное и раздражавшее его состояние не находил в себе сил.

Вадим усмехнулся: — Спасибо. Громады стальных колонн изморозно светлели у подножий, а вершины их были невидимы. Вот мы и хотим создать литературный кружок.

Его смуглое, с круглыми скулами лицо казалось худым, как после болезни. А это подушка, только смените наволочку. — Это мне Сергей сегодня принес.

Гам он аккуратно освободил книгу от газетной обертки и поставил ее в шкаф. — А, да! — Марина понимающе кивнула.

Баянист. Перед ним вновь был прежний Козельский, и Вадим знал, как себя надо с ним вести. Лагоденко сильно изменился за последнее время, и в лучшую сторону. — Я вижу. Порошочки непременно. Обмозговать вот надо. Вадим не ответил. Вадим еле поспевал за ним. Теперь он сам по себе ровно ничего не значил. :

— Другая? Да очень простая, — он сощурил на Палавина упрямые угольно-черные зрачки. — Хороши-и… — проговорил Сырых спокойным басом.

— Чудом выиграли! — говорит кто-то в толпе зрителей. Кто-то торопливо, стуча ботинками, подошел к скамье. Но Валя заметила его и обрадованно позвала: — Дима!. — А здесь я вас покину, — сказал вдруг Андрей.

— Ну ладно, я вас догоню! — Деятель-то, видно, начинающий, — тихо сказал Сергей. — Это с улицы, с мороза. Парад начался. Он не мог, как другие, в последние минуты что-то читать, писать в конспектах, судорожно запоминать, спрашивать.

— «Трагедии Пушкина явились воплощением его мысли о…» — пожалуйста! — Ну-ну, — Кречетов кивает головой, от чего его очки на мгновение пронзительно и ядовито вспыхивают.

— Занята, — повторил он машинально, не зная, о чем ему теперь говорить. — Потому что ведь как стоимости они равны! — Так. — Сами-то сами… — пробурчал Лагоденко.

Все будет хорошо. Все лето занимался.

Аплодировали гостям бурно и все время вызывали на «бис». Вадим протянул ему раскрытый портсигар. В лицах русских — отчаянная решимость биться до конца, и они не дрогнут, будут биться прикладами и штыками, пока не изойдут кровью, падут все до единого на жаркий песок, затоптанные конями, порубанные кривыми азиатскими саблями. Стало быть, для достижения своего «со-частья» каждый человек должен был всеми силами участвовать в общей охоте, в общем труде. И вот я слышал доклад, какой наш поселок станет через пять лет. — Может, в Нескучном гуляет. Палавин, слушавший Крезберга с сумрачным, неподвижным лицом, молча кивнул. Каждый день после лекций в малом клубном зале шли репетиции «капустника». Просто мы никогда не говорили начистоту, и вот пришлось — впервые за много лет. Все одобрительно рассмеялись. Он ушел, крепко зажав под мышкой свою толстую кожаную папку. Однако кашель, высокая температура, боль в боку, ночные выпоты — все это усилилось. Июльское солнце плавит укатанный уличный асфальт. — А как уйдет — так и концы! Поминай как звали. — Но конфеты, я вижу, не кончились? — Папка, ты не представляешь, какой Сережа сладкоежка! — сказала Лена смеясь. Но Вадим каждый раз разбивал эту маленькую хитрость, говорил громким, неестественно бодрым голосом: — Ну, мам, мне кажется, надо идти. — Ты покажи ребятам комсомольскую газету, — сказал Андрей, когда Кузнецов повесил трубку. — Это я так, про себя подумал. И находились быстро и в общем правильно. Сережа говорит — с ней надо мириться, как с репродуктором, который у соседей. Весь день под внешним спокойствием Вадим скрывал мрачное, утомлявшее его напряжение. И надо уже готовить документы для института, сходить туда и все узнать, достать программы, купить книги… Улицы полны людей — это уже не дневные, торопящиеся пешеходы, а вечерняя, плавно текущая толпа. У него была и другая цель — встретить там Лену. Откуда-то о докладе Сергея узнали на других факультетах, пришли студенты с истфака и даже с биофака. — Что ж… Без стука открылась дверь, и в комнату всунулась светлая, стриженая голова Кости. А в институте… Да, с практикой они уже разделались, теперь снова идут лекции в институте.

У чугунных перил стояли люди, очень много людей, на что-то глядели. Вадим устроился на полу, быстро написал текст, а через десять минут кончил и карикатуру.

10 В начале декабря заболела мать Вадима, Вера Фаддеевна. И не вешать. И было холодно, коченели ноги. Здесь надо выиграть. Иногда зимой Валя вдруг предлагала: «Поедем на Воробьевку, посмотрим на ночную Москву». И оба молчат, словно обо всем уже наговорились.

— Действительно, что создано в мире выше русского реализма? Выше Толстого? И сколько великих имен! Пушкин и Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Чехов, Горький… А Козельский, этот начетчик от литературы, что он вообще понимает в Гоголе? Только цитирует, упоенно закрыв глаза, оставшееся в памяти с гимназических лет: „И какой же русский не любит быстрой езды?. :

— А прежние его успехи? — Какие успехи? — Его реферат, персональная стипендия… — Какие успехи? — повторил Вадим, точно не слыша ее.

Она вовсе не хотела, чтобы он уходил, а просто ей было очень интересно знать: почему он так долго, старательно занимается с ней и читает вслух два часа без передышки? И шутит все время, и вообще не похож на себя? Она смотрела на его склоненное к книге лицо, упавшие на лоб пушистые светлые кудри, на его тонкий нос с горбинкой и крепкий мужской рот, который все время энергично двигался, произнося какие-то слова — она их не понимала, не вслушивалась, и у нее замирало сердце, словно от неожиданного тепла… Вадим пришел в общежитие.

Другой голос лениво добавляет: — Да, дуриком… Вадим замечает Крылова, стоящего рядом со Спартаком.

— Пойми… — Я тебя не упрашиваю! Не хочешь — не надо. Ее пыжиковая шапка-ушанка замелькала между стволами, как большая рыжая птица. — Что ты молчишь? — спросил Спартак нетерпеливо. — Ты знаешь, где вы находитесь? — спросил Сырых. Ваши товарищи правильно заметили: не может быть в поэзии «цеха вообще» и «описания вообще». — Когда вспомнишь все это… — А ты хорошо помнишь «все это»? — спросил вдруг Левчук и встал, скрипнув протезом. — Я обвиняю Белова! — выговорил он поспешно. У него не было счастливого дара к языкам, каким обладал Сергей. Они не услышали и тихого стука в дверь и увидели Палавина, когда тот уже вошел в комнату. — Ты что как осенний день? — спросил его Сергей улыбаясь. — А профессор сказал, что у нее острый аналитический ум. Кто прочтет ее и оценит? Никто… Ровно три часа. — Дима, милый! — сказала она, схватив его за руку. И вот мать и Женька… Я этого не хотела, Дима! Ты понимаешь? Они сами, меня даже не было дома… Мать спросила, думает ли он жениться. Они помнят, что в первом круге обыграли педагогический институт. — Я хочу с тобой поговорить. — Я, пожалуй, пойду. — Единственная стоящая вещь? — Там дальше доказывается, что, мол, «на собственной золе ты песню сваришь, чтобы другим дышалось горячо». — Я не ослышался? — Играть ты сегодня не будешь, — сказал Василий Адамович.

Секретарша сказала, что директор в министерстве и сегодня уже не придет. Она вскрикивает и улыбается, глядя в его испуганные глаза. Удивительно, правда? — Да? — сказал Медовский.

Мы с ним часто конфликтуем по разным вопросам, хоть и живем в одной комнате. Он почувствовал неожиданную уверенность и прилив энергии, как всегда перед началом спора. — Я уезжаю в Севастополь, Дима, — сказал он неожиданно. Вадим попал на фронт в тот великий год, когда сокрушительные удары отбрасывали врага все дальше на запад.

Студент что-то отвечал, но голоса его не было слышно из-за дружного смеха зрителей. — Посмотреть ледоход — все равно что сходить в консерваторию. Он сам, он один мог понять ее, один должен был разобраться во всем и верить только себе. — У меня к тебе дело есть, Андрюшка. :

— Нет, прости, — сказал Вадим настойчиво. Он прав, говоря, что в нашем НСО работа идет несерьезно, беспорядочно и нудновато. Он что-то не так читает, слишком сухо, видите ли, воды мало, морского тумана… И тут же на экзамене старого профессора оскорбляют, называют схоластом, балластом и так далее.

Не волнуйся — все скажу на бюро. Валя встретила Вадима по-дружески приветливо, но в глазах ее он уловил беспокойство.

Он решил уехать из Москвы, работать сельским учителем. Успокойся, брат ты мой, тебе вредно волноваться.

— Видите? Счастье? Конечно, да! Таких счастий, по-моему, у человека должно быть очень много, разных. По отделу кадров. Еще и ракету над рекой повесили. Позже, на вечере в институте, Вадим встречается с Олей. Когда-нибудь… когда у меня будет много, много детей и придется открывать для них школу. И Вадим аплодировал вместе со всеми и, наверное, даже громче всех. Муся посмотрела на него удивленно. — Фантазерка ты, — сказал он, кашлянув в ладонь. С того комсомольского собрания, когда Вадим отказался проводить Лену домой, в их отношениях произошла странная перемена. Он и спортсмен… Вадим долго и с искренним увлечением говорил о Сергее. А потом и это прошло. И Вадим был занят тем, что вовремя подставлял Лене руку. Его обняла неожиданная, пахнущая снегом тишина. Да, кстати! Ведь Веру Фаддеевну положили в ту клинику, где Валя работает. — По зоологии проходили. Отец играл с ними в городки — он очень любил городки — и всех обыгрывал… А когда мама брала отпуск — это бывало в августе, они все трое часто уплывали с самого раннего утра на лодке куда нибудь очень далеко, на весь день.

Верно? А сейчас ничего угадать нельзя… И, однако, они долго еще пытались «угадать» хоть приблизительно свою будущую жизнь, будущую работу. — Товарищ Крезберг рассказал мне сегодня, за полчаса до комсомольского бюро, о том, как Палавин писал свой реферат, — сказал Крылов, — так нашумевший в наших «ученых кругах».