Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Топографические карты и их содержание курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Топографические карты и их содержание курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Топографические карты и их содержание курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Все, о чем говорилось на заседании бюро в первые четверть часа, Вадим слышал плохо, почти вовсе не слышал. — А разве у нас контрольная? — В понедельник.

— Я-то знаю, как вы не берете, Сережа! — сказала Альбина Трофимовна многозначительно. — Дополнительные вопросы задают? Задают. За стеной, в соседней квартире, три раза коротко пискнуло радио — семь часов. — Лешу дорого-ого, а пока не выпьем, не нальем другого… Когда кончилось пиршество, столы сдвинули к стене и начались танцы. Как считалки: все под рифму, а смысла нет. По-настоящему похожи были только вороны. А я слишком вяло с ним спорил. И сегодняшний вечер, пожалуй, ему легче было бы провести одному. — Нет, — сказала она, надменно подняв лицо. — Научное общество, н-да… Один другому что-то подписывает, подделывает. — Верещагин тоже был ранен в Болгарии, — сказал Вадим. Да что не удалось — провалилось… Доклад получился настолько вялый, примитивный, что Вадим, читая его, ужасался: как мог он так написать?! Все эти «простые и понятные» фразы и обороты, которые он так долго, старательно сочинял, теперь казались ему главным злом: именно они-то создавали впечатление серой, унылой примитивности. И тоже стал кричать: где, мол, основания, попробуйте доказать и так далее. — Пожалуйста, — Камкова отодвинулась, пропуская его в аудиторию.

А во-вторых, это неверно, ложь! Он выписывает на дом все толстые журналы! Я знаю, видел! Да как может профессор русской литературы… — Выписывать-то он выписывает, — перебил его Лагоденко.

Народ есть! — Это интересно, — сказал Андрей.

— Хорошо! Да, еще новость: ты читал, как в «Литературной газете» Козельского шлепнули? — За что? — Ну-у — большущая статья! Все за ту же книгу о Щедрине. Еще в сорок втором. В печке вдруг вспыхнул огонь, и дрова слабо затрещали.

Рылеева он как раз знает… — А я тебе говорю! И не спорь! — яростно шептала Люся, вцепившись в Вадимову пуговицу и дергая ее при каждом слове.

Он снова принялся раздувать огонь. Сегодня Вере Фаддеевне казалось, что Вадим был невнимателен к общим разговорам, занят своими мыслями и чем-то расстроен — наверное, тем, что не может быть сегодня с Леной, а должен оставаться дома. До свиданья! Сергей шел, нахмуренно глядя под ноги, и носком ботинка подталкивал перед собой обледенелый камешек.

Вадим взял первый попавшийся билет. «Пятнадцать!» — Андрей бросил эспандеры на пол. Процедура происходила в аудитории пятого курса. — Он должен быть как две капли воды! Он же самолюбивый и пусть почувствует.

Очень много. Три бригады стоят! Это возмутительно! Вот текст «молнии». — Удобная диалектика! — рассмеялся Вадим. У стола появился лобастый, сильно веснушчатый юноша лет восемнадцати — Валя Батукин, заводской поэт, с которым Вадим уже познакомился на занятиях Андрея.

В зале запахло розой, и этот запах вместе с запахом хвои, которой были убраны стены, создал нежную смесь, напоминавшую запахи весенних полей. :

— Не вздумай, — повторил Палавин. Минуточку, — неожиданно прервал Вадима Козельский. И внезапно, для самого себя неожиданно, он спросил: — Что у вас с Палавиным… случилось что-нибудь? — Да.

В библиотеке Вадим почти не думал о Палавине. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню про фонарики: «Гори, гори, гори-и-и…» Отсюда нельзя было различить той маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть.

В это время из репродуктора раздался слитный, рокочущий шум, гудки автомобилей — Красная площадь! Все молча выслушали двенадцать медленных ударов со Спасской башни, которые в это мгновение так же торжественно и молча слушала вся страна.

Но с каждым днем снега становилось все меньше.

— Сережа-а! — кричат зрители. Вера Фаддеевна делала вид, что спит. — Ну хорошо, без глупых шуток… Давай, пожалуйста, сюда. — Как Чайльд Гарольд, угрюмый, томный… Что стоишь? — Нравится, и стою.

Вадим записал. Его только угнетала мысль, что после всего этого яркого и веселого он сразу покажется Лене очень скучным, будничным.

В Ташкенте уже была весна, пахло цветущим урюком, сварливая речонка Боз-су стала еще злее, пожелтела и вздулась, заливая мостки… — Я чувствовала… — сказала Вера Фаддеевна шепотом, прижимая скомканный листок к глазам, и беззвучно заплакала, затрясла головой. — Ведь это очень близко, Сталинградская область и Южный Урал. И мне вот… я, например, верю, что ты еще станешь настоящим комсомольцем и человеком. — Вот видишь! Это просто ужасно. И зеркало — о да, большое, ясно блистающее зеркало в простенке между окон! — этакий томный, изящный овал, попавший в эту обитель ученого мужа, спортсмена и холостяка как будто из старинного дамского будуара. Пивом нас не пои, а дай покритиковать — да еще с каким апломбом! — профессуру. Он не мог оторвать взгляда от Палавина, смотрел, нагнув голову, прямо ему в глаза. В конце мая она сдает последние экзамены и в июне начнет работать. А то вы спросите сейчас, где я учусь, какие у меня отметки. — Мы с Вадимом так замерзли, проголодались, а вы даже не пожалеете. Левчук был пониже Вадима, и вдобавок ему трудно было стоять на мягкой земле — они обнимались неловко. Целую неделю стояло над Москвой безоблачное, сине-ледяное небо, чуть опаленное морозной дымкой. — Не успеете? А жаль. — Чего ты хочешь от старика? — Ребята, а что? Что такое? — спросила Воронкова, от любопытства разинув рот. Вадим слышал невнятное гудение их разговора в коридоре, мягкий, ровный говорок Козельского и басовые восклицания Сергея, его короткий, взрывчатый смех.

— У меня нет времени, ты понимаешь? — Абсолютно не понимаю! — воскликнула Валюша пылко. — Просто наивно! Разве я могу сказать в двух словах обо всех своих планах, о будущем? Да я и не ломаю себе голову над этим.

— Нет, Борис Матвеевич, — сказал он. И к этим тягостным мыслям прибавлялись мысли о Сергее — до сих пор Вадим не мог забыть того ночного разговора в комнате у Сергея. Но Вадим чувствовал, что и всем вообще не очень-то хочется выступать.

— Расшибется — а штамп наладит. Следить за ним трудно и увлекательно. Это я ведь и привез Сережке ма-чжонг из Мукдена. Наверху, кажется в мезонине, кто-то как будто ходит осторожно, на цыпочках — но это тоже снег. :

Не уподобляйся, пожалуйста, своему циничному Петьке.

— Что-что? — Она вдруг расхохоталась. — Лагоденко остановился, умолк на минуту и, сурово сдвинув свои черные, выпуклые брови, неожиданно проговорил: — Я… тоже хочу стать директором школы.

Сегодня он все мог простить Сергею. Потом мы кройки и шитья организовали для девушек, мото и теперь вот думаем — литературный.

Так? Безусловно, что так оно и бывает. Троллейбусные пассажиры тоже прильнули к стеклам, заговорили возбужденно и непонятно, наперебой: «Давно пора… Взрывают… Первый день?» Палавин бессознательно смотрел в окно. А зачем я? Неужели нельзя прямо сказать? — Что прямо сказать? — Ну… не нужен, мол. — Не просили? Надо работать, сидеть, записывать лекции! А не витийствовать на собраниях, к тому же бездоказательно! Чему вы улыбаетесь? — Я впервые вижу вас таким разгневанным, профессор… — Разгневанным? Извольте доказать ваши слова: вы назвали мои лекции безыдейными и даже немарксистскими! — вдруг, побагровев до самых волос, выкрикнул Козельский. — Я послезавтра уезжаю в Харьков, надо купить кое-что, собраться. — Да, впрочем, ты и не уедешь никуда… Лагоденко ответил с неожиданным спокойствием: — Да? Ну, посмотрим. — В чем дело, Борис Матвеевич? — спросила Камкова, строго глядя на Вадима. Будешь отвечать? Палавин отрицательно покачал головой. По дороге они переплывают реку. Тоска томила неотступно. Исключили из комсомола парня за связь с девушкой, у которой остался ребенок после него. И плыла в воздухе нетревожимая паутина, просеки затоплялись жухлой листвой — ее никто уже не убирал до снега, и далеко по реке разносилось одинокое гугуканье последнего катера с каким-нибудь случайным пассажиром, забившимся от холода в нижний салон.

Сергей носил с собой и читал в троллейбусе английский detective story3 в триста страниц, в то время как Вадим мучился со словарем над брошюркой адаптированного, то есть изувеченного до неузнаваемости, «Тома Сойера».

Но с тех пор не виделся с ним ни разу. А тебя просто не узнать… — Ну хорошо, после… Так ты приехала? Ну, рассказывай, рассказывай, Раечка! Интересно было? Рая рассказывала долго, но без увлечения, чувствуя, что пришла некстати и удерживают ее только из вежливости.

Какими-то лучами, — сказал Мак. И совсем равнодушно в последнее время: «Кто? А, это отличница наша, Медовская, член редколлегии». :

— Отчего так долго? — спросила Вера Фаддеевна, открывая Вадиму дверь. Потом — «Женитьба»… Разве «Женитьба» — это Гоголя? Ему казалось, что память его распадается на куски, как огромное облако, разрываемое ветром… Ничего не осталось.

Солнце еще не встало, и в синем рассветном сумраке их голые руки казались смуглыми, мощными. Осенью, в холодные дни, в дождь, он надевал кожаное отцовское пальто с широким поясом и такими глубокими карманами, что руки в них можно было засунуть чуть ли не по локоть.

И, кроме того, надвигалась сессия. Он видел, как мама шутила и улыбалась через силу и, вдруг побледнев, начинала негромко кашлять, а потом лежала мгновение с закрытыми глазами.

Ну почему, как по-твоему? Почему?» Больше всего его раздражало то, что мать через три года после его возвращения из армии как будто совсем забыла, что он прошел фронт, видел столько страшного и жестокого, что он стал на войне настоящим мужчиной и знает о жизни такое, что ей и не снилось. Став поодаль, чтобы его не задела стружка из-под резца и брызги эмульсии, он громко спросил у токаря: — А где вы живете? Тот, взглянув удивленно, ответил: — Я? На Палихе. Липатыч взял пальто и, встряхнув его с оттенком пренебрежения, сказал ворчливо: — Напутало! А я тебе скажу — раньше-то все по-простому было. Лицо у него необыкновенно озабоченное. Потому, что сам был обижен и зол на нее. Одним словом, я чувствовала, что он как будто стыдится меня, ни с кем из своих товарищей не знакомит, а уж на вечер в свой институт — боже упаси! Я начала понимать, что он лжет мне и лгал все время. — Это значит — возомнил человек о себе, а на коллектив ему начхать. Писать некогда — мы роем во дворе щель от бомб… …13 августа.

Так что сцены у фонтана ни к чему, — сказал Вадим и рассмеялся. — Конечно, знаю! Я сам бы с тобой пошел, но я уж решил — Третьяковку на завтра.