Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Типаж и эксплуатация технологического оборудования курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Типаж и эксплуатация технологического оборудования курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Типаж и эксплуатация технологического оборудования курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Явка групоргов обязательна. Чему ты учишь студентов? Умению приспосабливаться? Умению жить во имя собственного благополучия? Я вспоминаю сейчас всю нашу совместную жизнь: гимназию, Питер, университет, наше исключение — помнишь Остапенко, Рихтера? — и твое помилование, и то, как мы расстались… — Мирон! — Козельский, покраснев, прижимает левую руку к сердцу.

А Андрея Сырых очень поддерживает Кречетов. — Ну, он отличник, такой талантливый… у него эрудиция… вообще. — Алексей Евграфыч, — весна! — отвечали девушки смеясь. И предпочитаю не портить настроения другим. Я очень уважаю Андрея, но сегодня он выступил непринципиально, не по-комсомольски, руководствуясь приятельскими отношениями. Такое милое детское равнодушие. Она вскрикивает и улыбается, глядя в его испуганные глаза. Вадим идет на звуки аккордеона — это, наверно, Лешка, а где Лешка — там и все ребята. Свет гаснет. Он всегда сопел, погружаясь в неприятные и затруднительные размышления. Ведь так? Затем — может быть, он действительно любил ее, действительно хотел жениться. А четырнадцатого января он должен сдавать экзамен по политэкономии. — Я хочу с тобой поговорить. И вот Вадим оказался уже на задней линии. Ах, нехорошо, безнравственно! А что безнравственно? Что нехорошо?. И уже девочки прыгали через веревку на высушенных солнцем кусочках тротуара, и самые франтоватые парни ходили по городу без шапок. — Я? Еще бы… — тихо сказала Рая. На войне он увидел свой народ, узнал его стремления и характер и понял, что это его собственный характер, собственные стремления.

В Бриз — бюро рационализации и изобретений — к приспособлению Солохина отнеслись как бюрократы, признали неэффективным. — Зачем в Харьков? — Работать.

— Да? — Да. У него сразу мелькнула неприятная мысль о Лене.

Между прочим, неплохая девушка». — С этим я не спорю, — сказал Балашов. — Сессию-то я все равно сдам. Родной, к сожалению, нет… — Что-то ты расшалился сегодня, — сказал Андрей, добродушно усмехаясь.

Оля стояла, опираясь на палки, и хохотала.

— Кого? — спросил Вадим машинально, думая о своем, и только потом удивился ответу Андрея. Кажется, он единственный праздный человек в этой торопливо бегущей толпе.

Два вопроса возникло: о Лагоденко и о Козельском. Его узкая стариковская спина на мгновение задерживается в раскрытой двери.

— Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. И времени всегда в обрез, и поговорить-то в толкучке, на проходе неудобно — помнут друг другу руки, поулыбаются: — А ты здоров стал! Ну как? — Да ничего! А как на заводе? — Да работаем, даем стружку… Серега на учебу ушел, директор у нас новый.

В большой комнате продолжался музыкальный вечер. Кто-то из химиков ударяется Моне в ноги, но мяч слишком низко, еще кто-то отчаянно падает рядом, но поздно, поздно — мяч на земле… Судья троекратно свистит. — Ты им нисколько не мешаешь. «1936 год. — Да, с детства, — сказал Вадим, чтобы сказать что-нибудь. Отстает бригада Горцева. :

Старушка, вся в белом, с тонкими спичечными ножками в черных чулках, вела ее под руку. Кузнецов и Андрей обернулись на этот голос, и Вадим, ничего больше не сказав, отошел от Сергея.

А теперь — что ж? Обстоятельства сложились так, что я вынужден написать заявление. О Козельском, так сказать, посмертно, а вообще — о формализме, космополитизме и всем прочем. — Точно. Все-таки она еще молода, чтобы жить самостоятельно.

Это так оно и есть. — Но это слишком серьезно. Не спорь, Вадим, ты теперь споришь по инерции.

Четыре верхних этажа — современная надстройка из красного, еще не оштукатуренного кирпича.

— Сережа? — переспросил Саша, неуверенно подняв на Вадима глаза. Где он покажет ее, куда понесет? Никуда. Сережка тоже был на вечере со своим драматическим кружком. Кроме того, Вадим забыл, какие у Ференчука волосы, да и есть ли они вообще.

— Во-первых, третьего дня мне звонил этот бедняга Козельский, и знаешь зачем? — Ну? — Он просил, чтобы я написал свое мнение о его работе в НСО.

— Ты же в сборник не попадешь! — Ну, не попаду. — Успокойся, ну! — Мне стыдно все это вспоминать… — шептала она, всхлипывая и тряся головой. Вадим сбросил пальто и с забившимся вдруг сердцем быстро прошел в ванную. Он и теперь сразу же нахмурился, заговорил резко: — Да, он не считает советское литературоведение наукой! Он сам говорил: «Я, говорит, не газетный борзописец рецензент, которому копейка цена, я ученый и занимаюсь классикой». — Глупости, я провожу. И все же вытянул на четверку — помнишь? Книжки в руках не держал. Потом они встречались в спортобществе на секции тяжелой атлетики. Мальчики учились в одной гимназии и вместе, за год до мировой войны, приехали в Петербург поступать в университет. Читать он начал с четвертого семестра и тоже первое время нравился Вадиму — главным образом колоссальной своей памятью и многознанием. Вот в чем дело. Наконец я еще раз всех благодарю и особенно товарищей с завода и, так сказать, принимаю все к сведению. И не только в учебе, но и по своему общественному, моральному, комсомольскому облику. Окончился рабочий день, и его друзья идут на отдых по домам, в читальни, в кино. Лица ее не видно. Очевидно, он понимает, с кем ей надо посоветоваться.

Но еще больше — на новых идеях, на коммунистических идеях… Разговор перекинулся к последним советским романам. Петр и Рая переглянулись.

Проехал степенным шагом дежурный милиционер на коньках. Вадим засыпает с радостным ожиданием утра. — Я в это не верил, чепуха. Сырых стоит на ложном пути, надо предупредить его со всей серьезностью. — Поговорим, Дима. — Нет, это тоже не главное, пусти! — быстро прошептала она.

Сергей подошел к нему. Вадим пришел в общежитие в половине девятого. А как бы славно поспать! Лесик вздохнул и с унынием покачал головой. Есть ли недостатки и какие. :

Она ушла и была уже далеко, наверно, ехала в троллейбусе.

— Теперь ты знаешь все! — А я, Леночка, и без того все это знал. — Вы гений, Рашид! И тогда у человека бывает настоящее личное счастье.

Она улыбалась. Я просила не очень дорогое.

— Обвиняю его в злонамеренной клевете! Да, не он обвиняет сегодня, а я его обвиняю… — Ты говори, говори, — сказал Спартак, хмурясь, — а мы уж тут разберемся, кто кого обвиняет. — Ах, винт зарвался? — пошутил Степан Афанасьевич и, оживившись, быстро завертел ложечкой. Так ты собираешься жить, Сергей? Так жить мы тебе не позволим! Вадим резко умолк и сел на свое место, разгоряченный, взволнованно покрасневший, но с чувством внезапного облегчения: теперь он сказал то, что нужно. — Это альпийская фиалка, очень красивая. «Я прав, и я чувствую в себе силы доказать свою правоту. А повесть я переделаю и закончу. Свою кандидатуру, товарищи, я снимаю, потому что я на последнем курсе и готовлюсь к госэкзаменам. За окном еще было черно, как ночью, и на улице горели фонари. — Но, между прочим, на его «Машине времени» ты бы не очень далеко уехал. Ирина Викторовна сразу же принялась за приготовление обеда — побежала на кухню, потом прибежала обратно, опять на кухню, зазвякала там посудой, застучала картошкой, звонко бросая ее из ведра в миску. — Теперь уже поздно. Я звал тебя и рад, что вижу. Лена ушла назад, и через несколько минут Вадим услышал голос Нины Фокиной: — Ленка, нам прямо! Куда ты? И голос Лены: — У меня горло разболелось, девочки.

— Не так то много, Борис, осталось нам с тобой жить. «Пожалуй, и я тут задерживаться не стану, — решил Вадим.

— Что вы, Иван Антоныч! Даже не думал, — говорит Вадим смущенно. Бюро ВЛКСМ 3-го курса». В библиотеке Вадим почти не думал о Палавине. Я же добра тебе желаю, дурья башка! — Да нет, глупости.

— Нет. — Здесь в общих чертах. — Да… хороший ты парень, — сказал Сергей задумчиво. :

Удобнее, чем в любой библиотеке. Потом мы вышли на ту сторону. Андрюшка говорил, что у вас очень интересная. И на долгие месяцы затихало Борское под снегом.

Сизов был сыном переплетчика, его будущий школьный товарищ родился в семье мелкого чиновника, приехавшего в провинцию из Петербурга. Сережа говорит — с ней надо мириться, как с репродуктором, который у соседей.

Че-о… — Черное, профессор? — Черное, голубчик, Черное. Я с ним всю войну переписывался.

Лена пожала плечами и взяла в рот конфету. — Куда собрался? — А, Дима! — обрадовался Сергей. — И потом как мы оставим комитет? Кузнецов ушел в партком. — Посоветуемся с нашим парторгом. Ну — давайте обедать? После обеда отдохнули полчаса и решили идти на лыжах. — Ничего, ничего! — бурчит сзади Бражнев. Они поднялись по улице Горького; там было много гуляющих, которые ходили парами и группами, как на бульваре. И вот Вадим оказался уже на задней линии. Иван Антоныч все-таки слабый человек, не мог настоять. Несколько человек поднялись и ушли, но остальные пожелали послушать еще одного автора. Он стал думать о завтрашнем дне, старался представить себе свою речь на бюро, ответы Сергея и то, как будут говорить остальные. Он шел, глядя под ноги и машинально стараясь ступать в сухонькие трескучие лужицы, прикрытые ледяной коркой. Возможно, что и с Сережей у него какое-то недоразумение из-за этой Лены. Вадим вдруг вспомнил, что забыл взять платок, и Сергей дал ему свой — шелковый, в ярко-зеленую и коричневую клетку. Я готов! — В низкопоклонстве никто тебя, по-моему, не обвиняет. Теперь лучшими минутами, которые проводил Вадим в институте, были не одинокие вечерние занятия в читальне как ему казалось прежде , а шумные собрания в клубном зале, или веселые субботние вечера, или жаркие споры в аудиториях, которые продолжались потом в коридорах и во дворе.

Они сели в один троллейбус. И как это он, в самом деле, забыл! Перед войной родители Сергея разошлись. У Вадима больно кольнуло сердце. Он говорил об этом часто, потому что… ведь мы были с ним близки, понимаешь… Это еще тогда, в первое лето.