Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Технология плавленного сыра курсовая работа

Чтобы узнать стоимость написания работы "Технология плавленного сыра курсовая работа", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Технология плавленного сыра курсовая работа" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Пробиваться надо в одиночку. Ответа она не написала. Он вышел в коридор. Один человек ничто, а шесть человек — сила.

Причина была несомненно уважительной. Они условились во вторник вечером пойти в кино. — Лагоденко! — «Вся рота шагает не в ногу, один поручик шагает в ногу…» На этот раз никто не засмеялся, все посмотрели на Лагоденко. Вдруг он спрашивает: — Ты помнишь тот зимний день начала восемнадцатого года, когда мы встретились с тобой в Петрограде? — Помню, — говорит Сизов. Спартак вздохнул, сжал голову ладонями. — Возьмите Палавина, он парень внушительный, с трубкой. У Вадима больно кольнуло сердце. Это поза, маскировка, а на самом деле Лагоденко нисколько не раскаивается в своем поступке. Конец. Вадим послушно наклонился и понюхал. Вот он и сам выбегает в коридор, что-то напевая и шлепая себя по лбу покрышкой от волейбольного мяча. — Я к тебе, — сказал Палавин, заметив Вадима, и сейчас же нахмурился. Трудно сказать. — Вовсе не обязательно! Конечно, болезнь очень серьезная, опасная, но у нас, в нашей клинике, было несколько случаев выздоровления. И этот широкоплечий мужчина в сером плаще и шляпе, и веснушчатый мальчуган в теннисной майке, и румяная женщина с ребенком на руках, и другая, в очках, с портфелем под мышкой, из которого торчит бутылка молока, и девушки — их так много! Девушки в белых, розовых и сиреневых платьях, загорелые и быстрые, глаза их блестят, и они все улыбаются ему, а он им.

— На полчаса? Так, так, так… Сейчас. Подумаешь! Однако он был заметно огорчен последними словами Палавина. — Которых вы не ведете! — крикнул кто-то из рядов.

Пойдем-ка… — Вадим взял Сашу за локоть.

— Интересно? — Ты думаешь, я что-нибудь поняла? — Лена зевнула, прикрыв ладошкой рот. Химики, как видно, не волнуются. — Надо послать Белова.

Обязательно найдите это место! А главное, будьте смелее, делайте обобщения, не копайтесь в пустяках.

Все эти остроты и анекдоты казались ему пошлыми, убогими, потому что были давно известны, давно надоели, но здесь они, очевидно, были в новинку, и слушательницы Палавина встречали их с благоговейным, восторженным визгом. Бойко торговали ночные ларьки, лоточники с мороженым и папиросами, продавщицы цветов.

Думал о будущем своем кружке, о людях, с которыми суждено будет познакомиться, а может быть, встретиться вновь.

У вас есть какие-нибудь вопросы? — У меня? Больше нет… — Муся растерянно покачала головой и отошла. — Папка! Можно нам доехать до Маяковской? Мы опаздываем в театр, а это Вадим Белов из нашей группы, познакомься! Человек в шляпе молча пожал руку Вадиму и сказал без особого сочувствия: — Опаздываете в театр? Это неприятно… Я не знаю, спросите у Николая Федоровича, если он согласится, пожалуйста.

Уличные фонари чуть мерцали за его пеленой. Надо было, мол, членам бюро сперва ознакомиться. Он вглядывается в лица встречных людей и удивляется: почему не видно знакомых? Ему кажется, что он всех должен увидеть сегодня же, встретить на улицах. :

— Почему скучный? — Вадим пожал плечами. — Вот это шпангоут, я понимаю! Сколько ты правой жмешь? Тебя я взял бы в десант».

Вадим отрицательно покачал головой. Вот ее не было здесь, и ему стало скучно, а он не умел заставлять себя веселиться.

В зале запахло розой, и этот запах вместе с запахом хвои, которой были убраны стены, создал нежную смесь, напоминавшую запахи весенних полей.

Из аудитории несся ему вдогонку раскатистый голос Лагоденко: — …не доказательство? Ну хорошо.

Сейчас? — Сейчас. Уже уйдя далеко, она обернулась и сказала: — Не забудь, отдай Фене за лимоны. Мяч от его рук ушел на аут. Окончился радостный день труда. — Да, но… Андрей сказал, что ты согласилась… — Да, одно время я думала… Мне не хочется уезжать из Москвы.

— Если там кончилось все сравнительно благополучно — ведь так? — стоит ли подымать целую историю? Я вот сомневаюсь… — Что значит — сравнительно благополучно? — Ну, без особых последствий, без драм… Вадим усмехнулся, закрывая глаза.

Между прочим, я решил написать о Макаренко работу для НСО. Значит, Ирина Викторовна на меня сердита? — Она очень нервная, — подумав, сказал Саша. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. Козельский, сидя в кресле у стола, покуривал трубку и говорил что-то о Печорине, Ибсене, байроновском Дон-Жуане… Его обычный менторский тон постепенно возвращался к нему. Ты приехал тогда с Дальнего Востока, помнишь, мы встретились?. В папахе, с маузером… Я просил тебя где-то меня устроить, тебе было некогда, но ты сказал: если хочешь, едем со мной на фронт. Такое у нас положение, иначе грунт сядет. Люся Воронкова, приникавшая то глазом, то ухом к дверной щели, шепотом сообщала: — Лена Медовская отвечает… Замолчала вдруг… Нет, опять говорит… — А что ей досталось, не слышно? — Люся, отойди оттуда. Муся толкнула дверь и вошла, следом за ней Вадим. — Это что? Опять начинается… — Да, да, не хожу! — ворчливо повторил Лагоденко. Москва утопает в праздничных, многоцветных огнях. Выехали на шоссе и сразу за углом дачи свернули на лесную просеку. Вадим не ответил. — Ты будешь? Да зачем тебе? — изумленно спросил Палавин. А Вера Фаддеевна, улыбаясь грустно и сдержанно, отвечает: — Да, много общего… есть… Отец погиб в начале войны, в декабре сорок первого года. Тем более о делах завода. От рюмки водки, которую он выпил за ужином у Сергея, или от сладкого чая, или от этого родного московского вечера, плывущего над городом в облаке тепла, в зареве уличных светов и в шуме человеческих голосов, смеха, сухого шороха ног по асфальту, музыки из распахнутых окон? Вчерашний старший сержант Вадим Белов пьян главным образом от счастья. Но видите что… — Горн вздохнул и, поджав толстые губы, нахмурился. Отрывной календарь, весь исчерканный заметками. В середине декабря Спартак Галустян созвал курсовое бюро для обсуждения подготовки к сессии и еще одного вопроса, поднятого по инициативе Андрея Сырых. — Раздевайтесь — Лена, да? Пожалуйста, Леночка, вот сюда… Валя кивком поздоровалась с Вадимом и прошла мимо него к двери молча, поджав губы.

Некрасова он любил, многое знал наизусть. Зато шум, звон — близко не подойдешь! Сегодня, понимаете, мы Козельского распушим, а завтра до Кречетова доберемся, будем на свой лад причесывать — что ж получится? Никому эта стрижка-брижка не нужна, она только работу тормозит и создает, так сказать, кровавые междоусобицы.

Финита… Затем он улыбнулся, переставил графин с края на край и сошел с трибуны. — Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно. Должно быть, он пропустил ее. — А ты все плакал: «Вре-емени не хватает, не могу разорваться!» Видишь — полный триумф. Мы ходили с ним в туристические походы, лазили по пещерам, один раз чуть не заблудились в старых каменоломнях, вообще… Много было всего! — А я в детстве любила дружить с ребятами, у меня все друзья были мальчишки.

— Нет, — сказал он, — главным образом не о тебе. Повести воспринимаются на слух еще лучше, чем пьесы. Ах, Борис Матвеевич!. Она была бледна, ее близорукие глаза смотрели растерянно. :

В наше время девушки были осмотрительней.

Эти тяжелые черные трубы уже лежали в траншеях, и работа студентов заключалась в том, чтобы засыпать траншеи землей.

Он счастлив оттого, что вернулся в родной город, к своим старым и еще неизвестным друзьям и к новой жизни.

Ему хотелось сейчас же, не мешкая, попрощаться и уйти, но это тоже было неудобно. Давайте по порядку. Всем было тягостно смотреть на него. Он точно замерзал в своем легком габардиновом плаще и стоял, втянув голову в плечи, с поднятым воротником. — На своих… — повторил Вадим как будто про себя и усмехнулся. Кузнецов». Я не Катюша Маслова и не Роберта Олден. Он же счастлив теперь, я уверена, оттого что со мной все обошлось «благополучно». Очевидно, он понимает, с кем ей надо посоветоваться. — Можно сказать, да, — кивнул Шамаров. Из института будут только трое: он, Сережа Палавин и Мак Вилькин. Он решил говорить мягко и серьезно, хотя слов Лагоденко всерьез не принимал. Вадим сказал, что с его ботаническими познаниями гадать об этом было бы бесцельно. Вспоминали о прошлом. Вдруг успокоившись собственным каламбуром, он взял вилку и принялся есть. Финита… Затем он улыбнулся, переставил графин с края на край и сошел с трибуны. Они ревут не умолкая. — Не вздумай, — повторил Палавин. Он сам плохо подумал о ней. — Подумаешь, удивил! Она всегда с чужой помощью пишет. Но только он выходил за дверь — скатывался, как десятилетний мальчишка, с лестницы, мчался к троллейбусу, прыгал на ходу и, взмыленный, прибегал в институт за полминуты до звонка… Доктор Горн написал Вадиму справку, позволявшую ему пропускать лекции.

По торжественному Олиному лицу Вадим понял, что это, очевидно, самый поразительный экземпляр коллекции.

— Интересно, в магазине или с рук? — У знакомых. — Н-да, спор солидный… — сказал Вадим, озадаченно улыбаясь. 1941 год. — Если б ты знал, как я работал, Вадька, как гнал! Ты представь себе… — Оставшись наедине с Вадимом, он уже не сдерживал радостного волнения, говорил быстро и суетливо: — Последние шесть дней я буквально не спал, курил без конца, у меня две пачки выходило на день.

— Просите, — говорит Сизов, вставая. Осенью, в холодные дни, в дождь, он надевал кожаное отцовское пальто с широким поясом и такими глубокими карманами, что руки в них можно было засунуть чуть ли не по локоть. — Ты хочешь сказать — с бисквитами? — усмехнулся Сергей. :

И стираю, и все делаю не хуже твоей сестренки. — В понедельник будет контрольная, — сказала Люся, — если я завалюсь, меня до экзамена не допустят.

— Мы работаем, мать, работаем! Принеси-ка нам чаю. Лица ее не видно. — Салазкин, прикройся на минуту. Вадим пришел в парк пораньше, чтобы увидеть боксеров — сегодня выступал Лагоденко, и Вадим обещал ему, что обязательно придет «болеть».

Ведь я ж… — Он уткнулся взглядом в подбородок Вадима и говорил ворчливо обиженным тоном. И вообще он наделал много глупостей в первый день.

— Ты тоже подумай! Что-то новое надо!. Сергей всегда знал лучше, — он был находчивей и легче запоминал фамилии. Некрасова он любил, многое знал наизусть. Прямо перед ним мигал розовый светофор. Думая в последние дни об Оле, он почему-то не мог представить себе ее лицо. Впервые после войны они встречали Новый год порознь — он и Сергей. Вадим закуривает, а Андрей снимает очки и делает вид, будто поглощен их протиранием. Бригады Лагоденко и Горцева тоже закончили свои участки, студенты надевали пальто, расходились шумными группами, относили лопаты, держа на плечах по нескольку штук. — Ну, скоро? Елка! — с нетерпением покрикивал Андрей, разъезжая по дорожке перед домом. Глаза его, необычайно расширенные, восторженно блестят. Очередь была маленькая, зимняя, — уже не дачники, а большей частью рабочие, ехавшие домой после ночной смены. — Ты очень хорошо рисуешь. — Дельфийский оракул изрек, а вы догадывайтесь как хотите. Многие не любили Лагоденко: одни считали его просто хвастуном, другие — краснобаем и задирой, третьи — эгоистом. Я тебе говорил? — Да, да, я знаю. За эти дни он постарел, осунулся, но так же безукоризненно одет и тщательно выбрит. И какое, думаю, несчастье, что староста у нас в комнате этот чертов Лагоденко. На Горьковской магистрали и других улицах возобновились прерванные зимой посадки деревьев.

Он даже не заметил Палавина, который сидел на скамейке в конце коридора и беззаботно любезничал с хорошенькой секретаршей деканата Люсенькой. Диалоги он произносил на разные голоса, помогал себе мимикой.