Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Структура и функции органов планирования на предприятии реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Структура и функции органов планирования на предприятии реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Структура и функции органов планирования на предприятии реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Ну, какие недостатки в моем характере? — говорил он, совершенно успокоившись.

— Сережа, моя работа у тебя с собой? — спросила Нина, запыхавшись. И пахло от него незнакомо: грубым сукном, кожей, табаком — он снова начал курить. В самом цехе на Вадима обрушился водопад металлических шумов. И в этой тьме — гуденье, глухое, натужное, беспрерывное. Вадим видел, как человек в легкой спецовке хватал длинными клещами огнедышащий, нежно-оранжевый брусок и подкладывал его под боек молота. Вадим сказал ему вслед: — Я буду выступать против его кандидатуры. Этот единственный был гимназическим товарищем Сизова. — Мы соберем закрытое бюро. — Тридцать восемь? — спросил Сергей удивленно и с некоторым замешательством и, стараясь скрыть это замешательство, вдруг расхохотался: — Да, конечно!. У вас есть какие-нибудь вопросы? — У меня? Больше нет… — Муся растерянно покачала головой и отошла. Это был последний билетик, гаданье кончилось. Палавин ушел первым, потом вернулся, о чем-то заговорил с Каплиным. Его радовало, что именно Балашов сказал Палавину напрямик самые беспощадные и самые справедливые слова.

«Спартачок, милый!» — думает Вадим с нежностью. — Ох, я опаздываю! Она уйдет без меня… — Может быть, дело в том, — сказал Сергей, — что в общество записалось много лишних людей? Надо оставить только тех, кто хочет и кто может работать серьезно, а всю бездарную шушеру, весь балласт отсеять безжалостно.

Как спокойно, непринужденно он держится с ними! Разговаривая или читая, свободно прохаживается по комнате, сам себя перебивает неожиданным вопросом, шуткой… Может быть, единственное, что немного стесняло Андрея в первые минуты, — это было его, Вадима, присутствие.

Так… Нет, слушай, ерунда! Лепет! Совсем не так все было, гораздо сложней, не так, и не можем мы так говорить, глупости! Да, но… Ты доверяешь этой Грузиновой? — Я доверяю, — сказал Вадим твердо.

И одновременно решится вопрос о персональной стипендии.

Веселое его появление всех оживило, даже постороннюю публику, один только Лагоденко сразу насупился и умолк на всю дорогу. — Привет! — окликнул его Вадим. И дружбу заново завоевывать, и уважение, и место в первых рядах, к которому ты так привык.

Она была ленинградкой. Как ваши успехи? Слышал, идете в гору? Как институт? Что нового? Он заговорил вдруг так быстро, что Палавин не мог вставить ни слова и только подумал изумленно: «Ничего не знает обо мне!» — Новостей особых нет, Борис Матвеич.

— А вы знаете, ребята, что меня беспокоит? — сказал Вадим, усмехнувшись. Лучше всего прийти домой и сесть за «Капитал».

— Если б ты знал, как я работал, Вадька, как гнал! Ты представь себе… — Оставшись наедине с Вадимом, он уже не сдерживал радостного волнения, говорил быстро и суетливо: — Последние шесть дней я буквально не спал, курил без конца, у меня две пачки выходило на день. :

— Мы сейчас же идем к директору! — Пожалуйста, — кивнул инженер. — Которые ты, кстати, не считаешь недостатками.

Он ходил по просторным комнатам, пахнущим свеженатертым паркетом и с еще редкой мебелью, старательно раздвинутой по стенам, как это всегда бывает при переезде на новые, большие квартиры, и не вдумываясь поддакивал оживленным объяснениям Лены.

А потом в детдом попал, под Ростовом. А мы на четыре странички расшибемся — и пардон! А? — Дело ж, Сережка, не в размере.

Им было удобно танцевать друг с другом: они оба молчали, каждый думая о своем, и это не было им в тягость.

Он спрашивает деловито: — Вадим Петрович, а будет еще кружок? Или у вас теперь экзамены? — Еще раза два до экзаменов соберемся.

— Я еще мало окрысился. Они приносили Вере Фаддеевне гостинцы, и все почему-то одно и то же — мандарины и яблоки, с готовностью кидались на кухню, если надо было что-нибудь приготовить, мыли посуду, приводили бесконечные утешительные примеры и давали советы.

Ему нравилось, как она разговаривает с братом, и вообще нравилась ее речь, юношески серьезная и оттого чуть-чуть наивная. А во-вторых, это неверно, ложь! Он выписывает на дом все толстые журналы! Я знаю, видел! Да как может профессор русской литературы… — Выписывать-то он выписывает, — перебил его Лагоденко. Вадим записал. Уже второй день Сергей курил не папиросы, а красивую прямую трубку с янтарным мундштуком. Сначала работал гвоздильщиком на станочке «Аякс», делал гвозди, болты, потом перешел в литейный цех и стал формовщиком. И они поднялись и выпили за отважных людей во всем мире, думая о них с восхищением и гордостью. — Ну почему так уж… Одним словом, милости прошу! — Спасибо, всего хорошего, — сказал Вадим и, пожав протянутую Козельским руку, вышел. Ты даже обязан выступить, как старый комсомолец, активист, — понимаешь? Тебя уважают, к твоему мнению прислушиваются, ты не должен молчать. Ты заботился только об одном — как бы уберечь себя от ушибов. Лена казалась чересчур красивой Вере Фаддеевне и чересчур уверенной в том, что ее любят. Он улыбается им в ответ, и ему кажется, что все эти люди — его старые знакомые, он просто немного забыл их за пять лет. — Да, Козельскому досталось основательно… — Послушай, этого надо было ждать! Старик все-таки гнул не в ту сторону. Да… Теперь вот он заводом заболел. «Вечера на хуторе» были закончены в тридцатом и напечатаны в тридцать первом — тридцать втором. Он был главой семьи, опорой, и уже не временной, а навсегда… Он только сказал угрюмо, подумав вслух о своем: — Подожди вот… встретятся они мне… Но «они» встретились с ним не скоро — через два года. — Мой переулок. Ему это раз плюнуть. — Привет! — окликнул его Вадим. Одни, наиболее терпеливые и дисциплинированные, сидели с тем выражением каменного внимания на лице, какое появлялось у них во время скучных лекций. Вадим записал. Было б как раз под Новый год. Обе говорили очень пространно, с жаром, и, хотя они целиком поддерживали Вадима, ему казалось, что выступления их так же неубедительны и нечетки, как и выступление Горцева. Представьте, что какое-то племя закончило удачную охоту.

Только Лена как-то связывала меня с той жизнью… Одна Лена! Да, я люблю ее, люблю по-настоящему, Вадим… Это началось с пустяков, а теперь уже другое, серьезно, Вадим… Да, с ней мне было немного легче.

— Я даже не знаю… Ну, как я хочу жить? Я хочу жить честно, спокойно, ну… счастливо. Постепенно этот поток начал редеть — медленно шли пары, торопливо пробегали одиночки… Лены среди них не было. — Знаешь что? Я же могу тебе дать свой старый реферат о Гейне, все материалы, планы.

Лена стучала по нему пальцами, и абажур тонко позванивал. Быстрыми шагами Валя вошла в комнату. — У тебя очки прыгают. Антон Дмитриевич похвалил мой штрих и экспрессию, но сказал, что пальмы не специфичны для Испании нужно лавры . Все становилось на свои места. Голос его гудел непрерывно и успокоительно. :

— Палавин — это, кажется, ваш персональный стипендиат? — спросила Валя.

Слесарем работал у нас в инструментальном. Вы помните, каким необыкновенным общественником он стал в декабре? Как он шумел насчет связи с заводом? Даже один раз сходил вместе с нами, очаровал Кузнецова, наобещал с три короба — а потом как отрезало.

Я только на болгарской границе был, на Дунае у Калафата.

— Была. Это, наверное, какой нибудь очень старый справочник? Чей это? Кто составители? — Я не знаю. Знаешь — через Волгу… Договорить он не успевает. Выступление гостей — студентов других вузов. Ибо я знаю, что наши недостатки суть продолжения наших достоинств. Лагоденко уничтоженно улыбался. Есть кафедра, дирекция, есть, наконец, партийный комитет. Обмозговать вот надо. И не думай, что я уезжаю из-за этой истории. Студенты по-хозяйски бродили по залу, коридорам, некоторые подходили к Палавину, сидевшему за столом на эстраде рядом со Спартаком, и что-то говорили ему со смехом, заглядывали в рукопись… Андрей привел почти весь литературный кружок. Раз в неделю или в две, по вечерам. Они были друзьями. Вероятно, и он изменился. Козельский, сидя в кресле у стола, покуривал трубку и говорил что-то о Печорине, Ибсене, байроновском Дон-Жуане… Его обычный менторский тон постепенно возвращался к нему. Он боялся за Олю, которая могла ослабеть, упасть в снег, могла простудиться и заболеть, представлял себе волнение Андрея и их отца и мысленно проклинал себя за то, что вовремя не заставил Олю идти домой. Или вот, слушай… — Она заговорила обычным, напористо-деловым тоном: — Берешь в аптеке шиповник, завариваешь, как чай, — исключительно помогает! А нос надо ментолом мазать.

Он мне не понравился, вот и все. Но Аркадий Львович продолжал настойчиво советовать за дверью: — Вадим! Вы бежите к Парку культуры, это две минуты, вскакиваете на десятку или «Б»… — дверь отворилась, и в комнату просунулась голова Аркадия Львовича, в очках, с черной шелковой шапочкой на бритом черепе.

Скоро они вздохнут свободно. И ему самому еще было неясно, что произошло: то ли изменилась после летних каникул Лена, то ли он сам стал другим. Три ночи подряд Самгина перечитывал. — Мы его и в рот не берем. Отрывной календарь, весь исчерканный заметками.

Пойдете без него, четверо, — сказал Спартак. — Сами-то сами… — пробурчал Лагоденко. Но что?. Вадим посматривал на Лену, которая в группе девушек говорила особенно громко и оживленно: — А ведь замечательно, что у нас будет свой журнал, — правда, девочки? Как жалко, что я не член общества! — Кто мешает тебе вступить? — спросила Нина. :

Очень много. Ребята балагурили, дурачились по дороге, девушки пели песни. Лагоденко с видом полного недоумения развел руками и расхохотался: — Ну — Андрей! Теперь он окончательно растерялся! Нет, он все-таки у нас странный человек… — И убежденно тряхнул головой: — Страннейший.

— Сегодня ведь первое апреля. Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину. Правда, не виделись два года.

— Мне хорошо, — сказала она, покачав головой. Белый бант отсвечивает холодной синевой окна. Это было на даче, летом, на большом знойном лугу, где пахло ромашкой и клевером, где было много бабочек, трещали кузнечики.

И слезы были, и ссоры — все-таки пятнадцать лет! Ребята, и опять вы вместе! А? Ну, не чудеса ли? Оба живые, орденоносные… Ну, обнимитесь же! — Я, кстати, не орденоносный, а только медаленосный, — бормочет Сергей усмехаясь и притягивает Вадима к себе за плечи. — Может быть, не знаю. Запнувшись на полуслове, он умолк и перевернул листок своих записей. Обе команды попеременно обгоняют друг друга. Вадим не видел в темноте выражения его лица, но чувствовал, что Сергей смотрит на него в упор. Антон Дмитриевич похвалил мой штрих и экспрессию, но сказал, что пальмы не специфичны для Испании нужно лавры . Подержи-ка вот здесь. Палавин сказал, что все было так. Днем должны были состояться финальные встречи боксеров, а вечером — волейболистов. Было очень весело. Восьмой цех с утра не дает нам прокладки. — Мне надо сейчас звонить в райком. — Я сказал? Все! Завтра иду в деканат, подаю заявление на заочный. Общая наша вина. До свиданья! Сергей шел, нахмуренно глядя под ноги, и носком ботинка подталкивал перед собой обледенелый камешек. — Здорово, хлопцы. Вера Фаддеевна всегда боялась, что он опоздает из-за нее в институт. Она вчера тут такую подготовку развила к вашему приезду — страшное дело! Комнату убрала, стол мой письменный — вот посмотри: этот стол прямо сфотографировать надо и в «Пионерскую правду» послать.

Лена помахала ему рукой и скрылась за поворотом лестницы. А ты слушал — и верил-успокаивался… Как это было давно! Теперь все наоборот… Как это незаметно и быстро, это… жизнь… — Она как будто засыпала и уже заговаривалась во сне.