Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Спрос и предложение рыночное равновесие реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Спрос и предложение рыночное равновесие реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Спрос и предложение рыночное равновесие реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И это относится не только к Фокиной, но и ко многим другим товарищам. К нему подошла Валя. Мороз к вечеру поутих. — А новый, шут его знает… — Кто это Анатолий Степанович? — спросил Вадим.

У Вадима осталось неприятное, тревожное чувство после разговора с Козельским. Но в тот момент ему нужна была поддержка Козельского в НСО, где он готовился читать реферат. Только у меня крепление раскрепилось… Он присел у ее ног и долго, непослушными пальцами перекручивал вслепую ремни, затвердевшие, как дерево. — Что им досталось? Левчуку — Герцен и «Горе от ума», Лесику — романтические поэмы Пушкина и Кольцов, Великановой — Белинский о Пушкине и «Кто виноват?». — Но не всякая, друзья, не всякая! А та радость, которая маячит впереди, зовет, светится путеводной звездой. — Не хочу. Он смотрел на блондинку с гордым лицом, и она казалась ему прекрасной, потому что на ее месте он видел Лену. Что-то страшное будет — на все времена! — Он этого сейчас не понимает, — вполголоса сказала Симочка. Здравствуй, Петр Савельевич… Нет, ничего не говорил… Ну… Сколько тебе, двух человек? Ладно, вечером на партбюро… Нет, сейчас не могу… Я ими не распоряжаюсь, все! Вечером, да! — Он бросил трубку.

И тебе… Ты спокойно сдашь сессию. Зине, оказывается, уже пятнадцать лет. А в середине двадцатых годов и тот переселился в Москву. На коленях у Палавина лежала раскрытая коробка конфет.

Они стали моими врагами.

Когда отец вместе с другими ополченцами уезжал на фронт — это было в июле, на Белорусском вокзале, — провожать его пришло много учителей и школьной молодежи.

Но тогда… Тогда-то он ни о чем не думал и трезвонил в квартиру, как к себе домой.

Бывайте здоровы, живите богато… Да! У вас веник освободился? Староста комнаты сказал «да», и Люся, схватив веник, мгновенно исчезла. Вадиму казалось, что, переселившись в общежитие, он будет дальше от матери, в чем-то неуловимо изменит ей. — Милости прошу, милости прошу… Сережа, как ваши успехи? — Все в порядке, — сказал Сергей.

— Здорово, Вадим. Я свою сестренку налажу, она в два счета сделает. Сейчас же. Как бы там ни было, а этот «вокал» требует времени.

Ты что — боишься, что тебя будут критиковать? — Нисколько. Вадим махнул рукой. — Правильно, — говорит Вадим упавшим голосом. Редактор армейской газеты, в которой Сергей когда то пописывал, работал теперь в московском журнале и обещал помочь напечатать. Валя вытерла платком глаза. Вадим остановил его на лестнице: — Слушай-ка: а себя, интересно, ты считаешь специалистом в вопросах любви и лирики? Палавин секунду с недоумением смотрел на Вадима.

Ему и дадут. Когда он подошел и поздоровался, Вадим разглядел, что его курносое худощавое лицо все в поту, волосы налипли на лоб русыми завитками. — Ты ведь Раю обидел. Оба держали в руках лопаты. :

В лесу пахло прелью и талой водой. А мне пришло в голову, что доказательство тому есть даже в нашем языке.

Должен бить Рашид… Вот он разбегается — удар! Эх, черт! Не загнул кисть — сильный мяч, но в аут. — Чепуху ты городишь. Зато остальные оживились, ободряюще и радостно улыбались Вадиму, а Спартак все время смотрел на Вадима точно с удивлением и кивал головой.

Работа да и сам заводик с двумястами рабочих казались Вадиму слишком мелкими, обидно незначительными.

Ференчук в стеганой телогрейке и фуражке защитного цвета подошел к «молнии», долго и молча стоял перед ней, потом оглянулся.

Он кругло сложил губы и выпустил кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку, становясь все бледнее и шире.

У меня же вокал, совершенно нет времени… Ребята, а как мы его назовем? Надо же назвать журнал, обязательно, и как-нибудь оригинально!.

У нас, говорит, тоже есть Мазепа — Ли Сын Ман, но мы его все равно бросим в море, как собаку. Да, центр Москвы обозначался теперь только геометрически и символически, определяемый Кремлем и Красной площадью, ибо все коммунальные и городские блага, которые связывались прежде с понятием «центра»: газ и телефон в квартирах, универсальные магазины, театры, кино, удобный транспорт, — все это становилось теперь достоянием всех двадцати пяти «хороших районов» Москвы. Я знаю, и я нарочно пришел к тебе с таким опозданием, — говорит он усмехаясь. — Сейчас поговоришь, не волнуйся, — сказал Лагоденко, вставая, и, подойдя к Палавину, с силой облокотился на его плечо. Но понимаешь, Дима… — Вздохнув, она говорит преувеличенно радостным, бодрым голосом: — Той практической работы, о которой я мечтаю, здесь я не найду. И мы остаемся в глупом положении. — Папаша-то с нами не живет! Забыл? — Ах, да… я забыл, — бормочет Вадим, смутившись. А Вадим не умел толком объяснить им, почему он не может переселиться. Я помог ему в выборе материала, библиографии, дал несколько советов по композиции, еще что-то. Он не был близко знаком с этой девушкой, встречал ее только у Сергея, и то не часто. Очень много. Для них все просто. Так было всегда — Монтекки и Капулетти, мадам Бовари, Анна Каренина. Он снова принялся раздувать огонь. А в небе, над праздничным городом, высоко-высоко летит невидимый самолет — между звезд медленно, деловито пробирается красный огонек… — Нет, мы встретимся, — говорит Оля тихо. — Только надо еще разобраться, вот что! Проверить надо, а не так это — с бухты-барахты… Было решено сейчас же послать кого-нибудь в кузнечный цех, так как Солохин работал сегодня во вторую смену.

А как воплотить? В чем! Вот оно что… На перекрестке они простились. Борис Матвеевич действительно суховат и склонен увлекаться мелочами.

И, надо сказать, он получил ее не только благодаря своим способностям студента, но и благодаря некоторым другим своим способностям. Она отодвинула тарелку и встала из-за стола.

Догадался бы встретить. — Да мне на троллейбус надо, на второй номер… — И мне на второй. А в соседнем цехе работала Галя, такая полная, голубоглазая, с веселым и нежным лицом. Сколько прикажете ждать? — Козельский подступал к Вадиму все ближе. — Лена, знаешь что? — сказал Вадим порывисто и с неожиданной силой. :

— Нет. — Эх, Вадька, мать-то у меня какая сентиментальная! Прямо сказительница… — Ну, идите, ребятки, идите в комнаты! Поговорите! Валя извинилась, сказав, что ей надо помочь Ирине Викторовне по хозяйству, и ушла в глубь коридора.

Дежурный врач, толстая черноволосая женщина в пенсне и с усиками над верхней губой, сказала ему строгим, мужским баритоном: — Больная Белова в ванной.

Здравствуй, Петр Савельевич… Нет, ничего не говорил… Ну… Сколько тебе, двух человек? Ладно, вечером на партбюро… Нет, сейчас не могу… Я ими не распоряжаюсь, все! Вечером, да! — Он бросил трубку.

Надо было отвечать спокойно, с достоинством и сказать ему прямо в глаза то самое, что он говорил на собрании. Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания. — Тоже манера — всем привешивать ярлыки! А я не скучный? А ты не скучный? Каждый человек чем-то скучен, чем-то интересен и смотря для кого… — Нет, Андрей определенно скучный. А потом ты пошел в гору — в свою маленькую комфортабельную горку с удобными ступеньками и осторожным наклоном. В восемь часов Вадим позвонил Палавину. И я стал думать, что счастье — другое, это когда я кончу десять классов, аттестат зрелости в руках, полный порядок. — А он твердо решил уехать. — Ну да. Она быстро провела ладонью по груди, потом капнула еще и так же быстро пошлепала себя за ушами. — Если хочешь спросить, возьми слово. Они обнимаются неуклюже и в первые секунды не находят слов. Я не позволю производить над собой эксперименты! — Он говорил теперь очень громко и уверенно и размахивал кулаком, точно нацеливаясь самого себя ударить в подбородок. Оказывается, сегодня отправляют в пионерлагерь Сашу — младшего брата Сергея. Дескать, горе и страдания делают человека лучше, рождают в нем вдохновение, подвиг. Очевидно, он первый раз и неожиданно для себя заговорил на эту тему и пытался скрыть волнение.

— У нас, мама, неинтересных не бывает». — Вадим потряс головой. Когда он подошел и поздоровался, Вадим разглядел, что его курносое худощавое лицо все в поту, волосы налипли на лоб русыми завитками.

Мак угощал Лену конфетами из бумажного кулечка, который он двумя руками держал перед собой. Не в Валином это характере. — Раздевайся! Нету места? Прямо наверх клади… вот так. Так же, как они, боялся опоздать, и курил на бегу, и спешил скорее проскочить через визгливые турникеты проходной.

Вадим не видел в темноте выражения его лица, но чувствовал, что Сергей смотрит на него в упор. :

— Сжав кулак, Козельский слегка ударяет им по колену, но голос его не крепнет, а звучит еще тише и неуверенней. И нужно. — Может, в Нескучном гуляет.

Да, она не была на фронте, не прошла такой жизненной школы, как Рая Волкова. Он ушел, крепко зажав под мышкой свою толстую кожаную папку.

Поздно вечером позвонила Рая Волкова и велела Лагоденко немедленно идти домой, если он не хочет опоздать завтра на поезд.

Вспоминать о прошлом они не любят, да и времени для этого нет. — «Наш общий друг» измучил нас «большими ожиданиями», — отозвался Мак Вилькин и улыбаясь помахал Вадиму рукой. — Я ухожу в театр. Но все равно скажу тебе прямо, Нина, — ты пишешь научную работу, а не рецензию в журнал «Дружные ребята». — Ну да, просто ты не любишь Лагоденко… — Я? Да вот уж нет! — с искренним жаром проговорил Сергей. Он шел, глядя под ноги и машинально стараясь ступать в сухонькие трескучие лужицы, прикрытые ледяной коркой. — А кроме того, назначили персональную стипендию. Моют где-то окна, испуганный голос кричит: «Соня, не высовывайся далеко-о!», и другой весело откликается: «Я не высо-о-о…» Три часа дня. И вообще это мое дело — откуда, откуда! И тебя не касается. — Лена, ты записываешь Кречетова? — Да, немного. Но как изменялась она в дни экзаменов или контрольных! В ее остроносом, напудренном добром лице сорокалетней женщины появлялось неизвестно откуда выражение непреклонной, почти надменной суровости и что-то, как говорил Сергей, «робеспьеровское». Но не волейбольная встреча волновала его — с медиками Вадим играл в первом туре и знал, что этот противник не из опасных.

— Когда вы даете прокладку? Ференчук поднял на Мусю серые, безразличные от утомления глаза, потер широкой рукой лоб и сказал: — Барышня, не надо брать меня за горло. Но теперь, понимаешь… Я уже не могу теперь говорить с ним с глазу на глаз.