Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Специальный субъект преступления в уголовном праве курсовая работа

Чтобы узнать стоимость написания работы "Специальный субъект преступления в уголовном праве курсовая работа", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Специальный субъект преступления в уголовном праве курсовая работа" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Днем они бегали по своим делам, приходили поздно вечером усталые и голодные и, вместо того чтобы сразу после ужина устраиваться на диване спать, обычно заводили с Верой Фаддеевной разговоры до полуночи — о ремонте телятников, травосеянии, о настригах, привесах, удоях… Потом они уезжали, обязательно приодевшись в столице, и если не в новом пальто, то в новом галстуке, с чемоданом московских покупок и гостинцев.

Москва пахнет хвоей и мандаринами. Слесарем работал у нас в инструментальном. В зале появился Палавин — он быстро шел между танцующими, ища кого-то глазами. Обернувшись на бегу, он вдруг кричит весело: — Вадим Петрович, а машина-то времени — наша! — и размахивает над головой флагом. — Я тебя предупредила. Вадим не оглянулся. Если ты считаешь, что зря потратил на меня время, — извини, конечно… А завтра не забудь принести. Каждый член племени или рода получает свою долю — свое «сочастье». Глядя мимо него, Палавин кивнул. Разве он не был радостным? Разве не испытали эти люди, и он вместе с ними, настоящую радость оттого, что добровольно пришли на стройку и работали честно, до усталости, до седьмого пота в этот холодный декабрьский день? Разве не испытали они самую большую радость — радость дружбы, радость одного порыва и одних стремлений для каждого и для всех? Впрочем, их чувства были гораздо проще, обыкновенней, чем эти мысли, взволновавшие вдруг Вадима… — Бело-ов!. Нет, это не крен, а формализм чистой воды. В эти грозные годы Мы за счастье бороться идем… И уже где-то подхватывает песню оркестр и скрепляет ее звенящий разлив медными голосами труб. Вам секундантов оставить? — Обойдемся, — сказал Вадим.

— А я и теперь люблю ее. И комод моей тетушки всегда заперт на все замки и такой же широкий, тяжеловесный… Я никогда не видел его открытым, и мне почему-то казалось в детстве, что там должны быть какие-то чудеса, удивительные вещи.

На листе бумаги Вадим быстро записал некоторые даты и имена по поэме Некрасова.

Это так оно и есть. Вышли на мост, там было ветрено, промозгло, и все шли сгорбившись, наклонив головы, пряча лица от ветра в поднятые воротники.

Вадим произнес это «да, да» так равнодушно и будто бы механически, словно это было нечто само собой разумеющееся, хотя на самом деле вопрос Сергея несколько удивил его: «Откуда он знает?» — Да-с, с Леночкой Медовской, — повторил он с той же напускной рассеянностью.

В общем, кое-как перевязались. Вадим прочел им свой реферат он закончил его только вчера , и вот уже второй час шел о нем разговор. Политэкономию Вадим сдал на четыре, зачеты тоже прошли благополучно. И стираю, и все делаю не хуже твоей сестренки. — А Ольга Сырых это кто? — Да Елочка, сестра моя! Помнишь, на вечере знакомил? — Ах, Елочка! Я и забыл, что она Ольга… А где она? — На круг пошла, в магазин.

На этот раз Козельский слушал более чем внимательно, он даже подался вперед и зорко следил за Вадимом глазами. — Дима, у тебя какие-нибудь нелады с Сережей? — спросила вдруг Вера Фаддеевна.

Она нравилась Вадиму — тихая, стройная девушка с тяжелой смоляной косой, но она уводила от него Спартака, может быть, и не она, а та жизнь, которая пришла с ней, новая, сложная и еще далекая от Вадима. Да что говорить!. Аккуратная красивая девушка в красной форменной фуражке медленно, точно отдыхая, шла по самой кромке перрона и внимательно разглядывала свои новые туфли.

Это самое главное в жизни. Козельский спокойно перекатывал в зубах мундштук трубки, пристально глядя на Лагоденко. Но я не желаю быть жертвой! Я требую разговора по существу! — Хорошо. :

Здесь, в заводском кружке, у него будут слушатели неодинакового возраста и развития, люди, отвыкшие от регулярной учебы и записавшиеся в кружок из разных побуждений.

— Как гадко, глупо!. — Не вы от этого страдаете, а я — сижу без стипендии. — А реферат почему не пишешь? — Пишу, Спартак, но медленно.

Я не знаю. Зачем ты это сделал? Побледнев, ни на кого не глядя, Палавин пробормотал: — Я не считаю свой реферат плагиатом.

Спартак вздохнул, сжал голову ладонями.

И мы все должны им восхищаться… — Когда я тебе это говорил?! — крикнул с места Лагоденко. Гармошка пневматической двери услужливо раздвинулась перед ним, и он спрыгнул на тротуар.

— Протри окуляры, потные же… — Дело в том, что я хочу отложить завтрашнее обсуждение.

В эти грозные годы Мы за счастье бороться идем… И уже где-то подхватывает песню оркестр и скрепляет ее звенящий разлив медными голосами труб. — И упорный чудак! Хоть бы раз в жизни сказал: «Ну, не прав был, сболтнул зря…» — Это верно. Я видел, как он относится к учебе — ведь он презирает наш институт и всех нас, потому что, видишь ли, мы будущие педагоги — люди ограниченные, нетворческие, бездарная шушера. А теперь ему казалось, что для того, чтобы быть настоящим ученым, необходимо иметь такое множество разнообразных дарований, о котором ему, тугодуму, не приходилось и мечтать. Но я не люблю эту игру, по-моему — скучновата. За последнее время между ними установились безмятежные, деловые отношения. И, должно быть, это же нетерпение испытывали Лагоденко, Ремешков и Саша Левчук, который, бодро прихрамывая, шагал впереди всех и не желал отставать, и другие его друзья, что шли в многолюдной колонне по утренним отдыхающим улицам, шли на работу как на праздник, на воскресную экскурсию за город, — и ощущение веселой, дружной массы людей, связанных единым для всех и потому естественным, простым желанием труда, это ощущение было радостным и наполняло силой. Стало еще шумней, еще тесней, многие уже побывали в буфете и теперь бестолково блуждали по залу, громогласно острили и смеялись. Когда все вышли на улицу, Лена сказала: — Вадим, у нас тут спор возник. И получится, что, например, работы по советской литературе будут писать только четверокурсники, потому что советская литература читается на последнем курсе… — Справедливо, но позвольте, — быстро сказал Козельский, повернувшись к Лагоденко. Лицо у него было строгое, и голос звучал не так шумно и раскатисто, как обычно. Так что утешайся тем, что в тебе слишком много разума. — А-а! — Вадим вдруг засмеялся.

— Ты-то, ясно, будешь Леночке подпевать. Но как его встретят ребята? Ведь многих он знал прежде, работал в одном цехе, ходил в такой же, как и у них, темной от масла, прожженной точильными искрами спецовке.

Но все разно игру уже не спасти. А на поверку выясняется, что хорошо-то по краям, а в середке неважно. Но только после заседаний. — Спокойной ночи, молодые люди! Всего хорошего, Вадим! — Он пожал Вадиму и Сергею руки и вышел. Она всегда много занимается, зубрит иногда целыми днями, и, кроме того, у нее — «вокал».

Вижу, девчонка эта ни жива ни мертва от страха — ползти там опасно было, под огнем. Не хитри, Сергей! Белов говорил обо всем твоем поведении в институте, о твоем отношении к преподавателям, к товарищам, подругам — вот о чем. И он, Вадим Белов, который лучше других знал, что делается в стране, что восстановлено, что строится, где поднимаются новые города, который мог по памяти перечислить все большие события года на пяти континентах, — что сделал он за два с половиной года, кроме того, что хорошо учился и рисовал шаржи в стенгазете? Он отдыхал после фронта. :

И вообще все это навело меня на очень мрачные размышления.

— Подожди, что с тобой? — Я из больницы. Я уже Потапову сказал! Штамп чинится. Он стал думать о предложении Сергея, о том, как Сергей возмущался его отказом, и о том, что помощь все-таки предложена была из благих и дружеских побуждений.

Вот самый первый дневник — выцветший бурый переплет общей тетради с акварельной надписью: «Моя жизнь», вокруг которой нарисованы пароходы, пальмы, похожие на пауков, горные пики и планета Сатурн.

— Сынок, а на «Сокольники» мы здесь посадимся ай нет? — Что вы! Нет, нет! Вы не туда идете: вам надо подняться обратно и перейти на другую станцию! Вы сейчас… Но чей-то бас спокойно прерывает его: — Вовсе не обязательно. — Ты как, Вадим? Кончаешь? — спросил Каплин. Ей хотелось бы работать в опытном лесничестве, вроде того, где она была на практике. Меня, главное, эта фраза поразила: «С мамой посоветоваться!» А? Как-то весь он тут проявился. Кто-то торопливо, стуча ботинками, подошел к скамье. Теперь, зимою, все здесь казалось чужим, впервые увиденным: вокзал, переполненный военными, заколоченные ставни дач, пустые, холодные под снегом поля… И все-таки это было Подмосковье! И где-то совсем близко — Москва! В первый же день Вадим взял увольнительную и на пригородном поезде поехал в Москву. Ведь я никогда в жизни не пользовался шпаргалками. Профессор Андреев вышел из операционной с бледным, чуть растерянным, но улыбающимся лицом. — Все будет в порядке, Андрюша, — сказал Вадим, улыбнувшись. — Да? — Да. — Я, между прочим, еще не читал… — А что ты вообще читал? — Да Валек ведь только свои произведения читает! — сказал кто-то, и все засмеялись.

— Ну, понятно. — Мы за городом живем, по Павелецкой дороге. Вот когда стало легко учиться. Я подаю в кандидаты партии. Она взяла Вадима за руку и быстро повела за собой.

— Куда ты пойдешь? — Конечно, конечно! — подхватила Ирина Викторовна. Ее, несомненно, любили здесь. — Зачем моя? Это вот его работа, художника, — сказал Гуськов улыбаясь и кивнул на Вадима. Кудлатый такой, с косыми висками. — Это вот традесканция — видите, висячая? Вот циперус, он растет страшно быстро.

— Да, с детства, — сказал Вадим, чтобы сказать что-нибудь. Осенью, в холодные дни, в дождь, он надевал кожаное отцовское пальто с широким поясом и такими глубокими карманами, что руки в них можно было засунуть чуть ли не по локоть. Сергей подошел к нему. :

Первый месяц только. — Я вспоминаю, Дима… — сказала она и снова закрыла глаза. Ну хорошо, увидим. — Кто этот Ференчук? — спросил Вадим.

Никто не протестует против фактических знаний. И поздно мы с вами середку эту разглядели. «Молнию» повесили во дворе, на самом видном месте. Ладно, Дима, придешь? Он кивнул.

Разговор с ним не из приятных. Как все милиционеры на льду, он двигался как-то чересчур прямо, с хозяйственной солидностью, растопырив руки и сурово поглядывая по сторонам.

Его никто не слушал. В общежитии новогодний вечер был несколько необычным. Он увидел его уже на выходе со стадиона и узнал по широким плечам и знакомой кожаной кепочке, в которой Пашка ходил большую часть года. — Через сорок минут. Павел, оказывается, ушел из цеха и теперь — освобожденный секретарь комитета ВЛКСМ на заводе. Они идут некоторое время молча. Может быть, и ничего не выйдет. Я делаю из вас ученых и педагогов, а не краснобаев. Саша ушел, и Вадим снова остался один. И ты, Вадим, и ты! — добавила она радостно. Два товарища разведчика посланы в тыл к немцам за «языком». Но меня интересует одно: скажи, ты тоже веришь всем этим ярлыкам? — Каким ярлыкам? — Которые нацепили на меня. — Мне тоже, — сказал Вадим. — Увидим, кто оконфузится, — сказал Балашов угрожающе. Улица освежила его, и голова болела меньше. Сначала он выглядел равнодушным. Гости уже поднимались, и Вадим чувствовал себя неловко. Мальчики учились в одной гимназии и вместе, за год до мировой войны, приехали в Петербург поступать в университет. Я пойду, ладно, Вадим? — Ладно, — сказал Вадим. Понимаете, надо сейчас вывесить, пока первая смена не ушла. И хотелось работать так долго, до крайней усталости.

А другой парень, наоборот, рубанул — ни черта он не изменился, приспособился, говорит, только к новой обстановке… — Неправда, Петя, он изменился, — сказала Рая, качнув головой, — но пока еще внешне.