Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Соотношение законности и целесообразности реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Соотношение законности и целесообразности реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Соотношение законности и целесообразности реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Что, что? — нахмурился Вадим. Однако Палавин, сидящий рядом с Вадимом, всю лекцию что-то неутомимо пишет.

Ведь дело-то сделано! У тебя узкая критика, а я собираюсь говорить шире, привлечь все последние материалы из газет… — Конспектов я не дам, — неожиданно грубо сказал Вадим. Нет, вовсе не трогала. Громкие, пустые слова. — Ой, Вадим, я за вас так болею, а вы проиграли! — говорит она, сделав плачущее лицо. Люди из переднего ряда стали оборачиваться на Лену, одни с любопытством, другие осуждающе. «Не узнала, что ли? — подумал Вадим, испытав на секунду холодок неприязненности. Неужели нельзя веселиться без вина? — Что вы, что вы, Альбина Трофимовна! — театрально ужаснулся Палавин. — Милый Вадик, ты мог бы сказать обо мне и похуже вещи. В коридорах шумно по-особому, даже немного празднично. — А зачем меня ждать? Я никого не просил. Я, может быть, поступаю некрасиво, потому что он ни с кем не был так откровенен, как со мной. — У нас положение катастрофическое. Если пятнадцать лет назад хорошим районом считался, к примеру, Арбат, то десять лет назад не менее хорошим районом стало Ленинградское шоссе, а еще через пять лет и Можайское шоссе, Большая Полянка и Калужская, а после войны и много других улиц не без основания стали соперничать с Арбатом и называться «хорошим районом».

Дальние дома были в тумане, и улица казалась бесконечной. — Успокойся, ну! — Мне стыдно все это вспоминать… — шептала она, всхлипывая и тряся головой.

И вот… почему же сейчас они кажутся такими громкими, такими наивными? — Потому, что тогда была война.

А ты карикатуру будешь рисовать. Он к девушкам не придирается. — Вот как? — удивился Медовский. — Вовсе нет! Просто я не могла от смеха бежать.

Ему почему-то казалось, что Палавин ищет примирения.

В сущности, мы вторгаемся в интимную жизнь человека. — В чем дело? — спросила она строго. — Логику вы до сих пор… Спартак отмахнулся: — Ерунда, слушай! Мне мешает другое! И с логикой, кстати, я расквитался.

— И вообще, если ты против шерсти… — Вообще я не против шерсти, — усмехнулся Сергей. И чтобы уйти от неприятных мыслей о Лене, Вадим решил думать о своем реферате.

И бранит меня, когда я забываю навестить тебя или позвонить. — В таком случае Лена хитрее всех нас. Он мой самый лучший друг. — Благополучие, надо полагать, оказалось призрачным… Работы твои, книжки, статьи — это все в прошлом, никому не интересно теперь, никому не нужно.

Если вам что-нибудь будет нужно, Вера Фаддеевна… Вадим всю дорогу молчал. Есть в тебе что-то такое… фальшивая какая-то, интеллигентская щепетильность. — Какие у нее костлявые руки, смотреть противно! Вадим кивнул, хотя блондинка вовсе не казалась ему старухой, — наоборот, она казалась ему изящной, очаровательной женщиной. Играл Станицына сам Палавин. :

— А вы расскажите поподробней. У Вадима было несколько школьных дневников и один блокнот фронтовых записей. Ты извинись за меня перед Леной и Андреем, скажи: решил, мол, закончить главу.

Обе говорили очень пространно, с жаром, и, хотя они целиком поддерживали Вадима, ему казалось, что выступления их так же неубедительны и нечетки, как и выступление Горцева. Я с самого утра вас жду.

— Изготовляет инструмент, штампы, шаблоны… все, что заказывают цеха! Между двумя колоннами посредине цеха был натянут лозунг: «Инструментальщики! Сдадим оснастку для цеха 5 точно в срок!» — Пятый цех мы переводим на поток! — кричал Кузнецов.

— Мой переулок. Мать на работе; скоро придет из школы Саша, бросит портфель на сундук возле дверей, схватит в буфете бутерброд и, жуя на бегу, умчится во двор, где его ждут приятели с мокрым футбольным мячом.

Если вопрос стоит шире, он должен разбираться не здесь. Будь здоров, Дима, — пробурчал он глухим из-под одеяла голосом. Протолкавшись сквозь толпу болельщиков, Оля подходит к нему, притрагивается пальцами к его руке, еще полной внутренней дрожи и напряжения.

— Что я говорю? Тебе, наверно, смешно… Я выпил немножко.

Эта встреча на родине после войны, знакомые места и люди, оживившие полузабытые воспоминания детских лет и юности, — все это как будто вновь сблизило их. Вадим пришел в парк пораньше, чтобы увидеть боксеров — сегодня выступал Лагоденко, и Вадим обещал ему, что обязательно придет «болеть». — Мне надо сейчас звонить в райком. И относится он к нашему обществу так же, как к новой литературе, — иронизирует в душе. Старичок коршуном бросался на Вадима, разгневанно, свистящим голосом выкрикивал: «Я вам вовс-си запрещу посещения, если вы будете шуметь! Имейте в виду — вовс-си! Марья Иванна, Дарья Иванна, вот я вас предупреждаю!» После этого он уносился, подымая своим халатом ветер в коридоре, а Марья Иванна и Дарья Иванна мгновенно превращались в глухонемых, и разговор с ними становился бессмысленным. — Кстати… Если б мы пошли в кино, у меня бы на обед не хватило. В самом цехе на Вадима обрушился водопад металлических шумов. Вадим уходил к друзьям на многолюдные, сначала школьные, а потом студенческие вечера, в общежитие, к Сергею или к кому-нибудь еще, у кого были вместительные и удобные для больших компаний квартиры. При девушках, особенно незнакомых, Андрей терялся и в больших компаниях держался молчаливо и в стороне. — Пусть здесь говорит! — крикнул Палавин. По тротуарам бегут пешеходы, закутанные до носа, обуянные одним стремлением: поскорей добежать до дому, нырнуть в метро. Все говорят — настоящий талант. — Возьмите Палавина, он парень внушительный, с трубкой. — Ну? — сказал он нетерпеливо. Вадим сжимает Олины пальцы и, не рассчитав, очень сильно. Вызываются товарищи Палавин, Белов. Они тоже сегодня праздновали, немного выпили и вот вышли проветриться перед сном. Пораженный этой догадкой, совсем растерявшийся, Вадим торопливо, кое-как закончил доклад и объявил перерыв. Они вышли на площадь и ждали у перехода, пока пройдет поток машин. — Кто вам сказал? Вы передергиваете, это недопустимо. Василий Адамович и тренер медиков негромко беседовали, сидя за столом, и в дальнем конце зала несколько студентов возились у турника. Но Вадим был расстроен сегодня вовсе не из-за Лены, как думала Вера Фаддеевна. А впрочем, и это блажь, чепуха.

— Здравствуйте, мальчики! — сказала Лена. И вот окончился второй курс. Только полтора часа прожито в этом новом году! Вадим подошел к окну и отвернул занавеску.

— Вот это шпангоут, я понимаю! Сколько ты правой жмешь? Тебя я взял бы в десант». Снова замолчали. И Вадим аплодировал вместе со всеми и, наверное, даже громче всех.

Ты прочти сейчас мой набросок, а после НСО поговорим. Крепко верить — значит, наполовину победить. — Пригодится. Но Андрей… и все-таки он скучный человек. Оглядев всех и выбрав почему-то Лагоденко, он спросил у него с шутливой строгостью: — А скажите, молодой человек, как у вас Сырых учится? — Хорошо учится, — ответил Лагоденко. — О да, ты берег свои силы, свое здоровье! Ты играл здесь в теннис, когда другие строили на пустом месте институты. :

Вадим вышел к трибуне. Такие, я тебе скажу, поэмы пишет — ахнешь! У нас в газете печатают.

Степан Афанасьевич был человек веселый и необычный. Это было место условленных встреч, вероятно, для всего Арбатского района. В тот день я только что приехал в Москву, бродил по городу, и вот мы встретились.

— Ой, что вы! — воскликнула Оля испуганно.

Поступил подло. Многое из того, что говорилось, не было для него откровением — он все это знал и сам, давно понимал разумом, но это сухое, безжизненное «понимание разумом» словно обрело вдруг плоть и кровь и, волнующее, горячее, прикоснулось к самой глубине его сердца. — Тогда таким образом: запишите мой адрес и в воскресенье, часа в два-три, загляните ко мне, я вам приготовлю книгу. И вот они стоят у сетки рядом — Вадим и Сергей, как стояли много раз прежде. Оля оживилась и начала рассказывать о своем техникуме, о предстоящих экзаменах. — А ты, Петр, напал на старика не очень-то честно, — сказал Сергей укоризненно. Шеренга за шеренгой проходят мимо, взявшись под руки, юноши и девушки — белокурые и темноволосые, смуглые, скуластые, бронзоволицые, дети разных народов. Старые немецкие картины, появившиеся в эти дни на городских экранах, возмущали Мусю не меньше, чем поведение «этого Ференчука». Слушайте! — Лагоденко сел на стул посреди комнаты. Бригады Лагоденко и Горцева тоже закончили свои участки, студенты надевали пальто, расходились шумными группами, относили лопаты, держа на плечах по нескольку штук. То, что ему предстояло, вовсе не было похоже на педагогическую практику в школе, с которой Вадим уже познакомился.

— Слава богу, хоть кто-то понравился! Вадим почувствовал, как после слов Оли у него защемило сердце.

У меня это будет верней. — Конечно, Герберт Уэллс был талантливый, выдающийся писатель, — сказал Вадим. Нет, видеть ее нельзя. А в морозном воздухе подъезда остался томительный, нежный запах ее духов, который — Вадим теперь знал это — может держаться очень долго, если с ними обходиться умело.

Андрюшка говорил, что у вас очень интересная. — Вот я говорю, человек сразу становится неприятен. Часто приезжали в Москву ее знакомые по работе, зоотехники и животноводы из тех краев, и останавливались на день-два в их квартире. :

Почему же не сделать это на бумаге? — думал Вадим, быстро шагая по мерзлой, бугристой земле бульвара. Лена Медовская проходила мимо, не глядя на него, с выражением сугубого презрения на лице.

— Ты понял? Он тихо рассмеялся, откинувшись к стене и шлепая по полу босыми ступнями. Тысячные колонны стекаются к Красной площади. И он умирал мокрой смертью, растекаясь ручьями и уходя, как все умирающее, в землю.

Минуточку, — неожиданно прервал Вадима Козельский. Летом здесь было людно и весело, наезжало много дачников, молодежи, на реке открывались лодочные станции и пляжи, с утра до вечера гулко стучал мяч на волейбольных площадках, — жизнь была увлекательной и легкой, похожей на кинофильм.

— В темпе, ребята, в темпе! — шепчет Бражнев. Он пощипывал рыжую бороду и смотрел на Вадима поверх очков, чуть наклонив голову. — Сегодня ведь первое апреля. Мы уж без него повторим. Долго не открывали, наконец зашлепали в глубине коридора войлочные туфли: это Аркадий Львович, сосед, — как медленно! — Что вы грохочете, Вадим? Пожар? — Я опаздываю в театр! — радостным и прерывающимся от бега голосом проговорил Вадим. Сбоку кипа исписанных листов бумаги, с головками и завитушками на полях. — Только надо еще разобраться, вот что! Проверить надо, а не так это — с бухты-барахты… Было решено сейчас же послать кого-нибудь в кузнечный цех, так как Солохин работал сегодня во вторую смену. — Распустил себя, возьмусь. Все в этой комнате, до последней мелочи, казалось Вадиму необычайным, исполненным особого и сокровенного смысла. Из аудитории несся ему вдогонку раскатистый голос Лагоденко: — …не доказательство? Ну хорошо. И надо сейчас же начинать, чтобы вторая смена увидела. …Комсомольское бюро третьего курса решило: «За нарушение принципов коммунистической морали объявить Сергею Палавину строгий выговор с предупреждением».

— Какое дело? Надолго? — Десять минут, конечно, не устроят. 27 Кончался март, месяц ветров и оттепелей и первых солнечных, знойких, весенних дней.