Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Социальные изменения и их виды реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Социальные изменения и их виды реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Социальные изменения и их виды реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Она исполняла каждую прихоть сына, хотя устраивала скандалы из-за пустяков. Одно время. — Я не обещаю, Лена, — сказал он. — Завтра тебе позвоню, идет? Андрей любил во всем советоваться с отцом.

Рая говорила, что он пришел от профессора злой и мрачный, рассказал обо всем сквозь зубы и ушел куда-то «бродить по городу». Получается «Дом пионеров». С интересом наблюдал он, как на перемене мальчики окружили Лену, что-то наперебой у нее спрашивали, называя «Еленой Константиновной», потом потащили показывать свою стенную газету и Лена вместе с ними хохотала над карикатурами. — Она приедет весной, письмо прислала. Лица ее не видно. Если б ты так трясся, чтоб на лекцию не опоздать… — Чудак, она же уйдет без меня! Вадим быстро надел костюм и причесался перед зеркалом. — Папка! Можно нам доехать до Маяковской? Мы опаздываем в театр, а это Вадим Белов из нашей группы, познакомься! Человек в шляпе молча пожал руку Вадиму и сказал без особого сочувствия: — Опаздываете в театр? Это неприятно… Я не знаю, спросите у Николая Федоровича, если он согласится, пожалуйста. Вадим тоже попрощался. Из хрестоматии по западной литературе срисовали. Отсюда город кажется беспорядочно тесным — улиц не видно, дома воздвигаются один над другим в хаосе желто-белых стен, карминных крыш, башен, облепленных лесами новостроек, искрящихся на солнце окон.

Через пятнадцать лет из этого черенка будет настоящее лимонное дерево! — Вот тогда, Дима, и понюхаешь, — сказал Андрей.

Москва расширялась все дальше на запад, и там, на западе, вырастала новая Москва: с кварталами многоэтажных домов, огромными магазинами, скверами, площадями, отдаленная от центра благодаря метро и троллейбусу какими-нибудь десятью минутами езды.

А догонять на улице было неудобно, она очень расстроена. Сейчас, например, он занят тем, чтобы уместить три буквы «ТСЯ» на одной строчке. И эта мелкая деталь раскрывает, дескать, надувательский характер повести… Так вот слушайте, сеньор знаток: клуппом называется рама, в которую вставляются плашки.

— Сказать трудно… На разную идут работу.

Вместо литературы по политэкономии он читал теперь медицинские книги и справочники, а если не читал, то думал о них, в то время как день экзамена приближался.

Это от медика у него — медики, известно, народ грубый, беззастенчивый… Завтра, стало быть, сестру пришлю с баночками. — Да-да, я полное собрание приобретаю… — Ах, вот как? — заинтересовался букинист.

Я же спал там полмесяца. Вполне. Асса!», словно он танцевал лезгинку. Так вот, прежде чем сказать свое мнение по существу — о моральном облике Сергея Палавина, я думаю поговорить немного об общих вещах.

Ты всегда был честным, Вадим, будь честным и теперь. Вот и все! Однако на этом основании незачем восхвалять «худо» и любоваться им… А единственная стоящая вещь как раз не горе, я считаю, а радость. :

Когда они вышли на площадь, Вадим сказал фразу, которую долго обдумывал в метро: — Мы должны пойти с тобой на что-нибудь серьезное.

— Какой ужас! — Зачем ужас? Ничего, весело. Хотя и видно, что вещь не закончена. — Вы знаете, этот разговор для меня неожидан! — сказал он, когда Вадим кончил.

— А зачем я сюда пришел? Эту сухомятку жевать? Закусок кишки семь вирст пишки? Я учиться пришел, с любовью к литературе, к моей, к русской литературе! Я хотел находить в ней каждый день все новое и прекрасное, вот зачем! А меня, как веслом, датами, датами по башке! Смех в зале.

В этот же день Вадим получил приглашение на новоселье.

Уже многие рабочие первой смены шли к проходной. Если ты любил когда-нибудь, Вадим, ты должен понять. Все, о чем говорилось на заседании бюро в первые четверть часа, Вадим слышал плохо, почти вовсе не слышал.

Она шла в некотором отдалении от Вадима.

И для отчета пригодится. Диспуты. В центре, за длинным столом сидел Козельский в черном парадном костюме, чисто выбритый и розовый, как именинник, с гладкими, блестящими седыми волосами. Так и решили, и через десять минут на столе появились две бутылки портвейна Лагоденко категорически восстал против водки — ему надо было завтра подняться чуть свет, идти на вокзал , в комнате остро запахло сыром, кислой магазинной капустой, и Вадим уже стоял на кухне возле газовой плиты и, пользуясь рационализаторскими советами Аркадия Львовича, жарил яичницу. Такими забавными показались ему в эту минуту и его недавние страхи, и этот суровый разговор при фонарях, и злой, непохожий на себя Андрей, и Оля, смущенно ковырявшая снег лыжной палкой. У него было молодое загорелое лицо и суровые, устало покрасневшие веки. Последние десять дней он вовсе не работал над рефератом. Тот стоял без шапки, в высоких черных валенках и шерстяной фуфайке и прибивал к калитке задвижку. — Я-то? Ну что ж… — Лагоденко вздохнул и погрузился в раздумье, которое доставляло ему, видимо, некоторое удовольствие. Понимаешь? Слабо написана, серовато-с. «Нет уж, — подумал Вадим, — больше я с ним ни за какие коврижки вместе не пойду. — Нет, Борис Матвеевич, — сказал он. Они представились как сотрудники журнала «Резец», заинтересовавшиеся изобретением Солохина. Что бы ты запел, если бы тебя заставляли выступить с работой, которую ты сам считаешь неготовой?. О чем же? — О чем… — Вздохнув, Сизов медленно потирает рукой лоб. Разве он не был радостным? Разве не испытали эти люди, и он вместе с ними, настоящую радость оттого, что добровольно пришли на стройку и работали честно, до усталости, до седьмого пота в этот холодный декабрьский день? Разве не испытали они самую большую радость — радость дружбы, радость одного порыва и одних стремлений для каждого и для всех? Впрочем, их чувства были гораздо проще, обыкновенней, чем эти мысли, взволновавшие вдруг Вадима… — Бело-ов!. Кроме того, Вадим забыл, какие у Ференчука волосы, да и есть ли они вообще. — Какой дурак, а? Ой, дурак же… Самого Лагоденко в общежитии не было. — сказал Вадим, скрываясь в своей комнате. Однажды вечером Лагоденко зашел к ребятам хмурый и сосредоточенный.

— Я тебя очень люблю, Дима, — сказал Лагоденко, делаясь вдруг серьезным. Он хитер. Скуластый кудрявый парень в мешковатой гимнастерке, член клубактива, рассказывал о проделанной работе.

Ибо я знаю, что наши недостатки суть продолжения наших достоинств. — Расшибется — а штамп наладит. — Сегодня я проверял себя. И все же Вадим вступил в НСО и решил работать в нем серьезно. Меня не пугала война, возможность смерти и все прочее… Нет, я колебался не из трусости. Рядом с ним длинно вышагивал Сергей, заложив руки за спину.

Всю дорогу от Баку до Москвы они лежали на голых полках и питались огромными кавказскими огурцами и папиросами «Восток». Он принес с собой только что отпечатанный в типографии сигнальный номер сборника. :

Откровенно скажу — не по душе он мне.

В конце октября молодежная команда Ленинского района была расформирована: ребята призывного возраста ушли в армию, а кто помоложе — на военные заводы в Москве.

Бражнев замер на корточках, с нелепо вскинутыми руками.

Не в Валином это характере. То, что ему предстояло, вовсе не было похоже на педагогическую практику в школе, с которой Вадим уже познакомился. Мало рефератов по советской литературе. А я, знаешь… — Сергей вынул из кармана небольшую, в кожаном переплете книжку и, прикрыв ею рот, протяжно зевнул. — Ведь тебе Воронкова сказала. — Надолго? — На год, полтора… Она снова замолчала. Однако все в институте знали, что Палавин человек пишущий, что он «работает над вещью», и так как других пишущих в институте не было, по крайней мере никто не знал о них, то вся масса непишущих испытывала к Палавину нечто вроде уважения. Он хотел увидеть маму. И уже девочки прыгали через веревку на высушенных солнцем кусочках тротуара, и самые франтоватые парни ходили по городу без шапок. — Редакционная тайна, — сказал Лесик. — Да нет, это эпизод… — И Палавин так же ненатурально откашлялся. А вы, оказывается, совсем молодой! — сказала она неожиданно. — Спасибо… Он часто к тебе заходит? Вы, кажется, друзья детства? — Да, еще со школы. Надо было отвечать спокойно, с достоинством и сказать ему прямо в глаза то самое, что он говорил на собрании. — А кто ж у вас такой превосходный художник? — спросил Вадим у мальчиков.

Был здесь и высокий морской офицер с бронзово-невозмутимым лицом и погасшей трубкой в зубах, и девушка, окаменевшая от горя он опоздал уже на десять минут! , и румяный молодой человек с коробкой конфет в руках, который все время улыбался и подмигивал сам себе, и чернобородый мужчина в зеленой артистической шляпе и ботинках на оранжевой подошве, который тигром метался по вестибюлю и, наскакивая на людей, не просил извинения, и еще много девушек, молодых людей, красивых женщин, с равнодушными, томными, застенчивыми, тревожными, радостными и глупо-счастливыми лицами.

Палавина окружало несколько девушек, и он пересказывал им номера из «капустника». С Сергеем здоровались чаще, у него было больше знакомых, и не только филологов, но и с других факультетов. Вообще не довелось побывать в Европе.

Она как-то странно всполошилась, прикрыла дверь и крикнула, немного шепелявя, с латышским акцентом: «Валентина, к тебе гости пришли!», потом снова распахнула дверь и пригласила Раю зайти. — Ого! Только учти, Белов, объяснения на катке бывают очень скользкими. Последние две недели выдались необычно теплые, мягкие, с безветренным легким морозцем — чудесная погода для коньков. :

Вера Фаддеевна спрашивала, все-таки ей было любопытно: «Ну, а были там интересные девушки?» — «Конечно, — невозмутимо отвечал Вадим.

Вот этого Вадим никак не мог понять и потому досадовал на себя и начинал уже раскаиваться, что пришел.

Говорил, что для нас, большевиков, это неисполнимая, фантастическая затея. Она зажгла настольную лампу и села за стол. Рая села с ним рядом, и они долго говорили о чем-то вполголоса.

Его глубоко волновала сложная и разнообразная жизнь людских масс, тысячи несхожих меж собой судеб и характеров, могучей волей слитых воедино и порождающих в своем единстве волю титанической силы. — А Ольга Сырых это кто? — Да Елочка, сестра моя! Помнишь, на вечере знакомил? — Ах, Елочка! Я и забыл, что она Ольга… А где она? — На круг пошла, в магазин. В разговор ввязывается Сергей: — Что вы галдите? Если для вас Кречетов не понятен, это факт вашей биографии. — Это действительно хуже. По дороге они переплывают реку. — О ком ты?. Уж кто тогда спортсмен на курсе, если не он? Первый нападающий сборной института по волейболу! Мать была убеждена, что дело в теплых носках и в том, что Сережа слишком много курит. Он сразу почувствовал себя легко и привычно за этим делом, которым он так часто занимался в последние пятнадцать лет — вероятно, со второго класса. Вдруг она спросила, подняв голову: — Дима… А что ты сегодня собираешься делать? — У нас курсовой вечер. — Как здорово-то, Иван Антонович! — воскликнула Нина, захлопав в ладоши. Два товарища разведчика посланы в тыл к немцам за «языком».

На днях я отчитываюсь перед райкомом. К Вадиму подходит маленький, всегда серьезный Ли Бон. Там делов-то: одна матрица… — Строгалей живыми съест, а наладит, — сказал третий убежденно.