Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Собственность как основа экономической системы реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Собственность как основа экономической системы реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Собственность как основа экономической системы реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Исчезали окраины оттого, что по существу исчезал центр. Через несколько минут машина остановилась перед театром, и Вадим и Лена с третьим звонком влетели в зрительный зал.

Обогревательная электропечка. Первое время в университете они дружили по-прежнему, снимали вдвоем комнату. Вадим смотрел на нее, невольно улыбаясь. Однако кашель, высокая температура, боль в боку, ночные выпоты — все это усилилось. Мы хотели, то есть я думала, что мы поженимся. Кто-то крикнул издали: — Алло, кто там повесть пишет? — Палавин! По буквам: Пушкин — Алигер — Лермонтов… — Ну хватит, черт! — хохотал Сергей, хватая Лесика за рукав. Я вам десять раз объяснял: приказ директора, отделы загружены. — Белов говорил, по-моему, правильные вещи и важные для нас. 13 августа. — Вы хорошо объясняете, — сказал он, когда задача была решена. Мастер люто ругался. — Иди, иди, не раздумывай! Давно тебе говорил: не теряй связи с заводом. Они захватывают немецкого офицера, отбиваются от погони и доставляют «языка» в свою часть. Он говорил об этом часто, потому что… ведь мы были с ним близки, понимаешь… Это еще тогда, в первое лето. Совсем нельзя было оставлять ее одну. Лучезарно улыбаясь, Альбина Трофимовна предложила Вадиму место за столом. — Подождите, пока больную вымоют, и попрощайтесь. Представителя райкома Вадим знал: он часто бывал на экзаменах. Он и раньше-то, в школьные годы, не отличался особой бойкостью в женском обществе и на школьных вечерах, на именинах и праздниках держался обычно в тени, занимал позицию «углового остряка», чем, кстати, сам о том не догадываясь, он и нравился девочкам.

Но потом узнал ее ближе, она оказалась, допустим, дрянью, и любовь кончилась, он отошел. И неожиданно сердито он сказал: — А ты, Мак, набит чужими афоризмами, как… черт знает что.

— Циник… — пробормотал он, качая головой.

— Выздоравливай! Вера Фаддеевна что-то ответила улыбаясь и помахала рукой. Рабочий класс! Шутишь? От рабочего класса никак нельзя отрываться. — Завидую я иногда тургеневским героям — только и делают, черти, что друг к другу в гости ходят и чай пьют.

В первом номере — он скоро выйдет — вы сможете прочесть про себя.

Сразу же, не откладывая на вечер… Но ведь у Лены «вокал» по средам и понедельникам, а сегодня — вторник? Когда Вадим и Сергей, миновав сквер, вышли к бульвару, их кто-то сзади окликнул.

Ни люди, идущие навстречу, ни шумные, в озарении многоцветных огней перекрестки, ни скверы, в которых кипела бурливая сложная жизнь детворы, — ничто не напоминало Вадиму ни одну из виденных картин, оставаясь удивительным и неповторимым, полным новизны.

А проще говоря, со мной сводят счеты некоторые коллеги с кафедры литературы. Теперь о Гоголе. — Оставайся у нас ночевать, — предложил Сергей.

Вадиму даже показалось, что он подмигивает ему хитрым голубым глазом. Этот вечер был назначен на двадцать восьмое. Поздним вечером Вадим и Сергей Палавин прощались на большой, шумной площади. Успокойся, брат ты мой, тебе вредно волноваться. Тут и формализм, и эстетство, и низкопоклонство… — Низкопоклепство! — торопливо, зло усмехается Козельский. :

— Знаете, я прочел ее и всю ночь спать не мог, — сказал Игорь, оживившись. — Я отказываюсь вам отвечать.

Неожиданно и без всякой связи Вадим спросил: — А почему Оля не пришла на вокзал? — Оля? — переспросил Андрей рассеянно.

Что бы ты запел, если бы тебя заставляли выступить с работой, которую ты сам считаешь неготовой?. Все чаще штрафные, и судья то и дело свистит.

Сбоку кипа исписанных листов бумаги, с головками и завитушками на полях.

— Знал ты человека — всеми уважаемого, стипендиата, активиста, умника, то, се… и вдруг бац! Узнаешь какую-то случайную деталь, один бытовой штрих, и этот человек… Вдруг все слетает, как ненужная шелуха, таланты, эрудиция, то, се.

Выясняется, что здесь обсуждают мой характер.

И видел, как он ловчил с Козельским, и с тобой, и со всеми нами. Удобнее, чем в любой библиотеке. Он будет о чем-то просить. — Вадим! Круто обернувшись, он видит Сергея — Сережку Палавина, своего самого старинного друга еще со школьной скамьи. На той неделе представлю. При каждом ударе молота руки его вздрагивали и на мгновение ожесточенно кривился рот. Оказывается, сегодня отправляют в пионерлагерь Сашу — младшего брата Сергея. И вместе с ним — Спартак, Петр Лагоденко, Андрюшка, Рая и еще много других, неизвестных ему друзей, приехавших в Москву из разных краев страны и из разных стран для того, чтобы стать нужными для своего народа людьми. Конечно, с ним, чертом, ни нырнуть, ни плыть быстро невозможно… да… А я говорю: плывем, мол, дальше. Сегодня вечером окончательно поговорить с матерью, взять у нее деньги и уехать. После июльской жары так приятна мраморная свежесть подземелья! Он идет по новому переходу, пытливо разглядывая алебастровые украшения, выложенный цветными плитками пол, и с наслаждением вдыхает знакомый, всегда присутствующий в метро чуть сыроватый запах — запах свежей известки или влажных опилок. Ему захотелось вдруг выйти на улицу, куда-то идти на лыжах под теплым и густым снегом, с кем-то смеяться, петь на ветру… И он подумал о том, что ему предстоит еще не изведанный, огромный год, в котором будут и лыжи, и густой снег, а потом весна, летние ночи со звездопадом, и дождливые вечера, и осенние бури. Ждать его было немыслимо. — Нет… Я давно с ним не виделась. Вадим и Палавин подошли к окну, оба поставили свои чемоданчики — Палавин на пол, Вадим на подоконник. С Сергеем, конечно, я буду часто встречаться. А самой спрашивать было неловко, и к тому же в комнате неотступно и как бы настороже присутствовала молчаливая Анна Карловна. — Самоуспокоился и сидит себе, рисует картинки. — А это Валя. — Но она еще окончательно не сказала. Рая спросила Вадима, почему он один, без Лены. На войне он увидел свой народ, узнал его стремления и характер и понял, что это его собственный характер, собственные стремления.

В это время Кузнецову позвонили из инструментального цеха, сообщили, что бригада Шарова закончила всю токарную работу для цеха 5 на неделю раньше срока.

Вадим не протестовал: от Лены никогда, в сущности, не было большого проку в газете. Ясно, что «ничего». Значит, нет… Ну, а почему? Можешь объяснить? — У Андрея было бы верней. — Да, скромное, но очень меня интересует, — сказал Игорь серьезно. Вообще-то это был рейд на Комарно… — Ты в танках все время? — Да, я в танках… И начинается долгий разговор о войне.

Отрывной календарь, весь исчерканный заметками. Если хочешь знать… — Я ухожу. — Примерно так. Из шоколадного «ЗИСа» донеслась приглушенная опереточная музыка и голоса дуэта: «…все прохо-одит, подругу друг находит…» Наконец зажегся на перекрестке светофор, движение остановилось. — Я звонил тебе утром, — говорит Вадим. — Как — передумаешь? Ты что, не знаешь меня? — повысил голос Лагоденко. :

— Я согласен с секретарем бюро.

Соседка вдруг дернула Вадима за рукав: — Смотри, какой он желтый! — Что? — очнувшись, переспросил Вадим и взглянул на трибуну. Случилось непоправимое. И это будет настоящая книжка, отпечатанная в типографии одной из московских газет.

А мы на четыре странички расшибемся — и пардон! А? — Дело ж, Сережка, не в размере.

Ну, ну?. Есть ли недостатки и какие. Он свернул в сторону и быстро исчез за деревьями. Рано, понимаешь? Пусть подумает обо всем, помучается один. Крепко верить — значит, наполовину победить. — Мак неуверенно взглянул на Вадима. Оля неожиданно сворачивала в стороны, вдруг пропадала за густой чащей молодого ельника, и Вадим угадывал ее только по треску сучьев да торопливому скрипу лыж. — Ну, просто зашла проведать… Спрашивала про тебя, как твоя работа. — Пройти бы еще раз трамбовочкой, вот что, — сказал прораб и добавил виновато: — Крепче велят, знаете — как можно… Вадим отправил четырех человек трамбовать. Мы с Сережей переплыли на ту сторону. Ни в чем, понятно, себе не отказывает. Что происходит? — Не знаю. Жизнь Вадима неслась по-весеннему бурно, не умещаясь в отведенных ей берегах — семнадцати часах в сутки. — Только не в стиле Лагоденко, — добавил Левчук. Нет, видеть ее нельзя. Прошло полчаса, и Вадим пропустил еще два автобуса. Потом заборы окончились, и с правой стороны открылось далекое поле с одинокими буграми, похожими на покрытые снегом стога сена, и черным гребешком леса на горизонте.

Надо, чтобы она последила за ней. Он видел, как мама шутила и улыбалась через силу и, вдруг побледнев, начинала негромко кашлять, а потом лежала мгновение с закрытыми глазами.

А в общежитии их ожидала новость: Лагоденко сдавал сегодня русскую литературу и опять провалился — в третий раз! Козельский принимал у себя дома, и Лагоденко прямо в профессорском кабинете поругался с Козельским, сказал ему, что он ничего не понимает в литературе, что он педант, схоласт и «мелкий, желчный человечек».

Разовый пропуск, который выписал Вадиму и остальным студентам Кузнецов, позволял проходить на территорию в течение всего дня. Комья земли с обеих сторон полетели в траншею, шлепали друг о дружку, гулко стучали по трубе. :

Но там дело было явное. — Андрюшка! — сказала Оля, трогая брата за плечо. Вилькин предложил дать Лагоденко выговор.

Мне казалось, что он умный, честный… талантливый… Нет, Дима, я лучше расскажу тебе все сначала! Как это было — все, все! Вот… Я познакомилась с ним в поезде, он возвращался из армии.

Тут не так что-то… А может быть, он прослышал, что я на ученом совете собираюсь против него выступать? Решил пойти на мировую?.

— О ком ты?. — Мне тоже, — сказал Вадим. Других предложений не было. — А мне не все равно! Вот, не можешь понять… Мне не все равно — дура моя мать или нет! «Не то, опять не то, — думал Вадим, — не то он говорит и не то хочет сказать…» — Ведь из-за нее по существу и вышла вся эта история с Валентиной, — сказал Палавин. Видимо, у Белова есть причины, если он не находит возможным здесь говорить. Самым ярким впечатлением ташкентской жизни были свежие, пахнущие краской полосы «Правды Востока» с фронтовыми сводками. Вадим сбросил пальто и с забившимся вдруг сердцем быстро прошел в ванную. Он притушил папиросу в чернильной лужице на столе, спрыгнул на пол и с хрустом выпрямил свое плотное, широкое в груди тело. Иди на манеж, там все ребята занимаются. Она поднималась снизу, очевидно из буфета, вместе с Маком и что-то быстро говорила ему. В комнате и за окном было темно. — Лена, — сказал Вадим, — а почему ты пошла в педвуз, а не в консерваторию? — Ты, Вадим, не понимаешь! А как я могла пойти в консерваторию, когда у меня еще не было вокальных данных? Это ведь не сразу выясняется. Конечно, надо идти. Я уже Потапову сказал! Штамп чинится. — Вот известно, что русский народ миролюбив. А Вера Фаддеевна, улыбаясь грустно и сдержанно, отвечает: — Да, много общего… есть… Отец погиб в начале войны, в декабре сорок первого года. Вадим между тем разглядывал комнату Козельского.

А? Ха-ха… — И такой же противный, как рыбий жир? — Ну что-о ты, что ты, брат! Я бы хотел такого мужа своей двоюродной сестре. — И любит же он эту работу! — сказала Рая Волкова, тоже остановившаяся у окна.