Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Роль маркетинга в рыночной экономики реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Роль маркетинга в рыночной экономики реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Роль маркетинга в рыночной экономики реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Написал на бумажке, а он покажет ее где-то, где собираются его бить. Я признаю свою вину и понимаю теперь, что не должен был это говорить при сдаче экзамена.

— Ну ладно, прости меня, — вдруг пробормотал он угрюмо. Студент что-то отвечал, но голоса его не было слышно из-за дружного смеха зрителей. — И тебе здесь? Блеск… Они дошли до Печатникова переулка, и Вадиму пришло в голову, что они идут, наверное, в один дом. Вадим занимает свое место на правом фланге колонны. — Простить? — Лена улыбнулась, посмотрев на Вадима, и лукаво блеснули ее белые зубы и среди них один маленький серый впереди. — Сережа! — сказал Саша, подойдя к брату. — Вот… Во-первых, я не знаю, как ты теперь относишься ко мне. — Ты сдал ему? — Ему — нет. Ты ведь умный мужик. И он услышал случайно. С нами была Зина, она очень хорошо плавает, но все время визжит и хохочет, как будто ей щекотно. — Она кукушка, Дима. — Ясно, он должен быть в курсе событий. Лена решительно качнула головой и протянула билет обратно: — Тогда я не пойду. Пока он в Москве, она не уедет. Только не надо на своих кидаться. — Да вы отдаете себе полный отчет… — Ты не бурли тут, а знай дело делай, — спокойно сказал Гуськов. И он прилетел. Он звонил из автомата на автобусном кругу, куда пришел вместе с Олей на лыжах.

Чтобы прикурить, надо было вынуть матрицу клещами — она так и полыхала, обдавая жаром лицо.

Феде Каплину?. — В общем чепуха. Пошли на вечер к ним в училище.

— Слушай тогда! Я не стану говорить ни о твоем формализме, ни об эстетстве — это все следствия, а причины сложнее, и о них тебе, наверное, никто еще не говорил.

Так… Теперь скажите, кто такие безлошадные крестьяне? — Безлошадные? Это, наверно… которые, это… — Ну, ну? Которые что? Которые не имели чего?.

— Идем! — решительно кивнул Палавин. Держаться друг друга, помогать друг другу. — Да, да. — У нас здесь столько талантов, — сказала Альбина Трофимовна. Вадим кивнул и, скосив глаза на кончик папиросы, стал раздувать ее старательно.

А ты, пожалуйста, не падай духом, не надо, крепись. В научном институте — это не шутка! Недаром ему два года броню давали. — Да, Козельскому досталось основательно… — Послушай, этого надо было ждать! Старик все-таки гнул не в ту сторону.

— А все же пустая вещица, — сказала Лена, когда они вышли на улицу. Вот что главное. Мог бы вспомнить, как ты говорил мне, что лекции Козельского надо вменять наравне с каторжными работами.

Ведь так или иначе, все уже видят…» Известие о подготовке сборника сразу оживило деятельность НСО. И я видел, что вещь слабая, будут ее критиковать. — Короче. :

— Правильно, надо его проучить. Как трудно, оказывается, говорить о простых вещах! Если бы перед ним сидел мальчишка или аспирант-первокурсник… Но ведь этот — седой, проживший долгую жизнь, перечитавший тьму книг, — он сам должен все понимать.

Андрей Сырых и Кузнецов сидели в одном из задних рядов и делали Вадиму приглашающие жесты, имевшие только символический смысл — сесть рядом с ними было негде.

— Тридцать восемь? — спросил Сергей удивленно и с некоторым замешательством и, стараясь скрыть это замешательство, вдруг расхохотался: — Да, конечно!.

— Слушай тогда! Я не стану говорить ни о твоем формализме, ни об эстетстве — это все следствия, а причины сложнее, и о них тебе, наверное, никто еще не говорил.

Москва стремительно разрасталась, перепрыгивая через свои прежние границы, и не только на запад, а во все стороны, и это удивительное смещение окраин наблюдалось повсюду.

Я перевоплощаюсь. Полчаса как ушла. — Какую? — Да вот: пройтись с коллегой-профессором, поговорить о судьбах науки… Верно? — Нет, — сказал Вадим сухо.

— Не учи меня правилам хорошего тона! Я делаю то, что считаю нужным. — Хорошо. А может быть, его надоумили ребята с чужих факультетов, его знакомые, — так тоже бывает. Заметив Андрея Сырых, он встал и приветственно помахал ключом. — Я уж доскажу. И сами должны выправлять. Здесь уже многолюдно, шумно и жарко. Враждебные болельщики злорадно хохочут. Палавин называл Лагоденко опереточным адмиралом. Он вышел в коридор. Ей хотелось бы работать в опытном лесничестве, вроде того, где она была на практике. Надо бы зайти к ней после воскресника, узнать — может, она действительно заболела? А вдруг? Нет, неудобно идти в этом грязном ватнике, с грязным лицом, в сапогах. А армия сражалась далеко на северо-западе, за тысячи километров от среднеазиатской столицы… Вадим поступил на чугунолитейный завод на окраине Ташкента. Ему хотелось сейчас же, не мешкая, попрощаться и уйти, но это тоже было неудобно. Очевидно, он первый раз и неожиданно для себя заговорил на эту тему и пытался скрыть волнение. Эта сеточка странно изменяет лицо Сергея, делает его старше и суровей. Плывет по реке катер с гирляндою красных, желтых и зеленых фонариков от мачты до кормы, кто-то пробует там гармонь, женский голос смеется — далеко слышно по реке.

Рядом с ним Андрей, в белой вышитой косоворотке, и Мак, сменивший на этот раз свою лыжную куртку на ковбойку необыкновенного, радужного цвета.

— Все равно! Должно быть похоже. «Понедельник, — читал Вадим, — позвонить Козельскому… Среда — консультация. Вадим наблюдал за ним со все растущим чувством враждебности. Когда все собрались и уже выходили из комнаты, Рашид вдруг соскочил с постели.

— У меня брат в Болгарии воевал, Джалэль-ака. Уезжать из Москвы? Да, жалко, конечно… Вот и Андрей окончит, тоже уедет, и отец останется совсем один. :

— Да ты, милый мой, по существу должен говорить, о повести! Палавин сейчас же обернулся к Марине Гравец: — Прошу меня хоть здесь, на трибуне, оградить от поучений.

— Позвольте, вы же… представители журнала? — Да, комсомольского журнала «Резец». Мы подозревали инфильтрат левого легкого.

Ему стало вдруг скучно, почти тоскливо, но не потому, что он отчетливо понял, что желанный разговор не состоялся, а потому, что неудача этого разговора уже была ответом на мучившие его сомнения.

Он сумел сказать о самом главном, о том, что было важно для всех и для него, Вадима, в особенности. — Ладно, ты давай завтра, а мы сегодня сходим, — сказал Балашов. Это было на даче, летом, на большом знойном лугу, где пахло ромашкой и клевером, где было много бабочек, трещали кузнечики. Ты был негодяем на четверть и подлецом на две трети. У него тут только комната. Настоящей зимы все не было. Какая невыносимая жара в комнате! Он потрогал батарею и с отвращением отдернул руку — топят. Ах, нехорошо, безнравственно! А что безнравственно? Что нехорошо?. А как интересно было в экспедиции! Я же ездила летом с экспедицией Академии наук в Воронежскую область. Дурак ты! — Был дураком — хватит! Они оба вдруг вскочили на ноги и стояли друг перед другом, словно собираясь драться. Еще можно что-то ему объяснить. — Хорошо, я позвоню, — сказал Вадим, удивившись. Она была оформлена замечательно, со множеством акварельных рисунков и карикатур, сделанных искусной и трудолюбивой рукой. Рассказывать? — Давай. Она столько там съела грибов, что теперь десять лет на них смотреть не сможет. Отец Вали работал мастером на табачной фабрике «Дукат», мать — техническим контролером на той же фабрике. — В самом деле! Я вас как-то связываю с Леной… Это вы, кажется, с ней однажды в театр запаздывали? Да? Помню, помню.

В большинстве это были люди немолодые, но здоровые, загорелые, простодушно-веселые и очень занятые. » Да, настоящий разговор не получался.

Разговор ему вдруг наскучил, и он уже клял себя за то, что позвонил. Он не мог оторвать взгляда от Палавина, смотрел, нагнув голову, прямо ему в глаза. Но вот так обернулось, вместо нескольких слов пришлось говорить довольно долго. Очень много. — Я не слепой. Он превозносил его начитанность, остроумие, знание наук и искусств, его характер и практический ум, и хотя сам Вадим уже начинал понимать, что берет лишку, и тревожно предчувствовал в этом разговоре смутную опасность для себя, он почему-то не мог остановиться.

Он снял с вешалки в шкафу черное пальто и положил на стул возле дверей. — Вон кончу, пошлют меня куда-нибудь на Камчатку, тогда узнаете! — Я буду только рад, — сказал Медовский нахмурясь. :

А в институте… Да, с практикой они уже разделались, теперь снова идут лекции в институте. Он протянул мне руку и говорит: «Спартак», а я ему: «Динамо».

Так что же — вам не нравится мое предложение? — Нет, я как раз присоединяюсь! Целиком и полностью, — сказал Палавин. К Люсе Воронковой он относился в глубине души иронически, главным образом оттого, что не видел в ней женщины.

Другой голос лениво добавляет: — Да, дуриком… Вадим замечает Крылова, стоящего рядом со Спартаком.

Бог с ним… Я уезжаю не из-за него. Но он не прав, когда объясняет это тем, что людей много. — Вот пришел к вам, помогайте. Вадим взял по своему абонементу какую-то книгу и подошел к ее столу. Тебе, наверно, хотелось учиться в университете больше, чем нам… А что было потом? Потом была революция, которую ты наблюдал из окна своей энциклопедической редакции. — Ты знаешь, меня берут в больницу. — Ты должен был заехать за ней. Скажите, а почему я вас на собраниях никогда не видела? Вы разве не в нашей организации? — Нет, Муся, я студент. А на самом деле такой большой перемены, конечно, нет и еще не могло быть. Мальчишки подкатывали вплотную и прямо перед их скамьей со старательным скрежетом делали крутые повороты. — А кто-нибудь из наших сдал? Не видел, Липатыч? Никто не ушел? — Откуда знать? Они не докладают… Этот, с зубом, вроде сдал. Он тронул Лену за руку и спросил с внезапным радостным облегчением: — Ну что ты дуешься, старуха? — Говори со мной по-человечески, — сказала Лена, подняв на него спокойные, янтарно засветившиеся глаза, и зажмурилась от солнца.

Вадим понимающе закивал в ответ, хотя не понял в этой сигнализации ровно ничего. — Я прошу двадцать пять минут. — Зачем? — крикнул Спартак, оборачиваясь на ходу. Она успела добежать до опушки и нырнуть под высокую развесистую ель.