Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Рефераты выразительные средства в произведении

Чтобы узнать стоимость написания работы "Рефераты выразительные средства в произведении", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Рефераты выразительные средства в произведении" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

После нескольких спусков, запыхавшиеся и разгоряченные, они отдыхали на вершине горы.

— Что ты молчишь? — спросила она с удивлением, которое показалось Вадиму фальшивым. — Еще афоризм. 1941 год. Как всегда. Они тоже сегодня праздновали, немного выпили и вот вышли проветриться перед сном. В среду весь факультет уже знал о событии в НСО. Они поднялись по улице Горького; там было много гуляющих, которые ходили парами и группами, как на бульваре. — Перчатки? — спросил Вадим. — Не думай, что я плачу из-за несчастной любви. Радио объясняло этот внезапный прилив тепла вторжением «масс воздуха с южных широт» и каждый день горделиво высчитывало, сколько десятков лет не наблюдалась этой порой в Москве подобная температура. Ведь воспитан он на старой русской литературе… — А мы на чем воспитаны? — спросил Сергей. Андрей стоял в группе незнакомых студентов, тоже делегатов; он был в кожаном коротковатом — верно, в отцовском — пальто и в сапогах. Исчезали окраины оттого, что по существу исчезал центр. Я не позволю производить над собой эксперименты! — Он говорил теперь очень громко и уверенно и размахивал кулаком, точно нацеливаясь самого себя ударить в подбородок. — А ведь я знаю, ты сильней меня, — говорит Сизов, взволнованно и часто дыша.

— А это кому? — спросила вдруг Люся. — Вот я говорю, человек сразу становится неприятен. Он не мог оторвать взгляда от Палавина, смотрел, нагнув голову, прямо ему в глаза.

Обо мне прошу забыть. Палавин действительно заметил его и стремительно подошел.

Вадим понимал, что многие невзлюбили Лагоденко как раз за его нарочитую, даже назойливую прямоту, за стремление высказывать всякую правду в глаза, и большую правду и мелкую — ту никому не нужную житейскую правдишку, которая пользы не приносит, но зато часто обижает.

— Я очень рада за тебя, Дима… Наступила пауза.

— Проворонил штамп, тебя и критикуют. Возможно, что и с Сережей у него какое-то недоразумение из-за этой Лены.

Выехали на шоссе и сразу за углом дачи свернули на лесную просеку. Он по-прежнему весел, здоров, свободен.

— Он, наверно, где-нибудь с Андреем. Он уже взял портфель, направился к двери, как вдруг остановился и досадливо тряхнул рукой. И вот он стоял перед входом в метро «Арбатская» и ждал Лену.

Да, она не была на фронте, не прошла такой жизненной школы, как Рая Волкова. Мяч пролетает, не задев даже пальцев. Сергей заявлял, что болельщики в большинстве случаев люди азартные и никчемные, даже вредные для общества. Да, главным образом он скучный от этого и еще от некоторых, менее важных причин. Только Лена как-то связывала меня с той жизнью… Одна Лена! Да, я люблю ее, люблю по-настоящему, Вадим… Это началось с пустяков, а теперь уже другое, серьезно, Вадим… Да, с ней мне было немного легче. :

Наша квартира в полном вашем распоряжении — пожалуйста, веселитесь, никто вам не помешает. На танках. Валя порывисто шагнула к нему и, как маленькая девочка, уткнулась лицом ему в грудь.

Лет сорок назад этот район был населен захудалыми дворянскими семьями, мелкими лавочниками, нищим ремесленным людом.

Я ведь живой человек, не ангел, не Белов. Усевшись удобнее, он раскрыл его и прочел первую фразу: «Стоимость товара холст выражается поэтому в теле товара сюртук…» Где-то за спиной играло радио.

Утро — это было самое мучительное время для него.

Ты со своими ребятишками, а я, глядишь, с твоими. — И в цехи сходите, посмотрите работу, но помните: это вам не турне, не экскурсия.

— Что это ты вдруг заинтересовался радиолой? — спросил Вадим, когда «интервью» наконец закончилось.

Почему? Причин тут много. И вдруг — в это напряженное решающее мгновение — осеняет Вадима странное спокойствие и уверенность, что победа близка. — Да кто защищал оригинальность Блока, доказывал, что это гений самобытный, русский? Да когда в пятнадцатом году приезжал в Петроград этот французик… ну как его? Ты помнишь? Одним словом, как я его обрезал публично, когда он посмел сказать о Блоке… Ну, ты помнишь? — Нет, — говорит Сизов. — Я тебя очень люблю, Дима, — сказал Лагоденко, делаясь вдруг серьезным. Лагоденко заканчивал на полчаса позже. Ну еще раза два схожу. — А если любишь, значит, веришь. Приступая к ним, он подумал почти отчаянно, со злостью: «Если уж это не поможет, тогда — конец, безнадежный провал». Вадим почти не спрашивал ни о чем и только молча и с удовольствием слушал ее восторженные рассказы о том, как они жили в лесу, в палатках, и какие там были веселые студенты и интересные профессора, ботаники и зоологи, а в июне было много комаров, но потом они исчезли и появились грибы. — А до этого какую я проделал работу! Рылся в архивах Литературного музея, в Бахрушинском, связался с университетом — там один аспирант мне очень помог, у него диссертация о Тургеневе. В соревновании. Может потребоваться хирургическое вмешательство, — быстро проговорил Горн. Никаких! У вас нет фактов. Она стала часто разговаривать с Сергеем, они вместе гуляли по коридору во время перерыва, вместе ходили в буфет, в библиотеку. И надо уже готовить документы для института, сходить туда и все узнать, достать программы, купить книги… Улицы полны людей — это уже не дневные, торопящиеся пешеходы, а вечерняя, плавно текущая толпа.

Сев на стул возле кровати, он стал торопливо и бесцельно листать конспект. — Я пойду. …Несколько дней назад Вадима вызвали в партбюро факультета.

Впрочем, с занятиями у него была своя система, действовавшая безотказно. Но все разно игру уже не спасти. — Вот ответь мне. Он говорит, что летом поедет с диалектологической экспедицией на Южный Урал и на обратном пути приедет к ней на станцию.

И чем строже вы будете к себе и друг к другу теперь, учась в институте, тем полнее и прекраснее будет ваша трудовая жизнь в будущем. Она стала похожа на десятиклассницу. С соседнего участка доносился бас Лагоденко: он кого-то отчитывал, с кем-то бурно спорил. :

И над ним, возле столба — две фигуры, стоявшие близко друг к другу.

В полуночном Венском лесу и в диких горах Хингана ему вспоминалось: Замоскворечье, Якиманка, гранитные набережные, старые липы Нескучного сада… И вот все вернулось к нему.

В первый день апреля из Москвы уезжала студенческая делегация в Ленинград.

В квартире, очевидно, все заснули и выключили радио. — Мне остался один экзамен. Вадим видел ее ярко освещенное розовое лицо с необычной высокой прической, ее нежные губы, чуть дрожащие при пении, и широко раскрытые, затуманенные глаза и удивлялся тому, что он смотрит на нее так спокойно, словно видя эту девушку впервые. А некоторые ошибались, нагородили чепухи и других еще запутали. Ему почему-то казалось, что Палавин ищет примирения. У меня же тут мать и сестра при социализме. Однажды Андрей сказал Вадиму: — Слушай, тебе, может, надо что по хозяйству? Может, постирать или что?. Продать книгу оказалось не так-то просто. В этом ровном небесном свете терялись краски, оставались одни полутона и общий на всем налет дымчатой голубизны — одни дома чуть желтее, другие чуть сероватей. — Я и говорю, товарищ Галустян. Но Вадим чувствовал, что и всем вообще не очень-то хочется выступать. — Вы гений, Рашид! И тогда у человека бывает настоящее личное счастье. Отовсюду слышны песни, поют их на разных языках, под музыку и без музыки. Лагоденко-то прав был…» Он снял пиджак, разложил на полу газету, лег на нее и обмакнул кисточку в красную тушь. — А ты, поэт великий, опять норму не даешь! Прошлую неделю было выправился, а теперь снова здорово? — А я, может, в многотиражку пойду работать, если хочешь знать… — проворчал Батукин.

Пока они одевались в вестибюле, потом вышли на улицу и шли через голый, с пустыми скамейками институтский сквер, Сергей все рассказывал о различных сравнениях и образах, которые приходят ему в голову, о том, как он трудно пишет и какая это увлекательная работа.

— Вдвоем на стипендию? Удивляюсь… После сеанса он сказал Лене, что идет завтра с ребятами на завод. Она была ленинградкой. В комнате горела, поблескивая бронзой, настольная лампа. Вот… Весной я завалил экзамен.

Когда Вадим сел на свое место, он увидел, что к трибуне идет, прихрамывая, тяжело опираясь на палку, Саша Левчук, парторг курса, — невысокий, болезненно желтолицый, в плотно застегнутом военном кителе. :

— Поговорим, Дима. — Нина права, если она хочет взять работу, чтобы доделать ее, и ничего страшного тут нет.

У меня очень интересная тема диссертации. — Что, что? — нахмурился Вадим. Подсев к печке, он смотрел в огонь.

— На сегодня достаточно. Из уважения к вашим прежним заслугам я вас прощаю! Так и быть! — Ну вот… хоть я и не знаю, в чем я провинился.

Говорят, она с мужем разводится. И ему вдруг пришло в голову, что Лена в чем-то права: да, действительно, многое из того, что кажется интересным ему, вовсе не интересно ей… — Вы человек пять посылайте. Военная Москва встретила Вадима неприветливым морозным утром. Он сказал, что сегодня звонили из заводского комитета комсомола, приглашали прийти завтра, часам к трем. — Хватит, побывал. — Сколько людей на набережной, и стоят часами! По-моему, это ротозейство… — Да нет, ты ничего не понимаешь! Идем немедленно! — И Лагоденко поднял Нину двумя руками за талию и легко понес через всю комнату к двери. — Вот это и плохо. — Работаю пока дома, пишу кое-что, читаю. — Андрей Сырых, по-моему, более достоин. Он еще держался прямо, говорил громко, еще острил и воинственно каламбурил, но это был другой человек. Меня, главное, эта фраза поразила: «С мамой посоветоваться!» А? Как-то весь он тут проявился. Он читал свой рассказ — единственный написанный им в жизни. Вадим усмехнулся: — Спасибо. И чтобы уйти от неприятных мыслей о Лене, Вадим решил думать о своем реферате. Потом они приходят к Сергею — в большой старый дом на улице Фрунзе, с угловыми башенками, кариатидами, балкончиками. — Не просили? Надо работать, сидеть, записывать лекции! А не витийствовать на собраниях, к тому же бездоказательно! Чему вы улыбаетесь? — Я впервые вижу вас таким разгневанным, профессор… — Разгневанным? Извольте доказать ваши слова: вы назвали мои лекции безыдейными и даже немарксистскими! — вдруг, побагровев до самых волос, выкрикнул Козельский.

Вот я записываю фамилию — Солохин? Со-ло-хин… Так. Потом она просыпалась, как раз тогда, когда он ставил кастрюльки с киселями и кашами на столик возле ее кровати.