Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Рефераты по судебно медицинской экспертизе

Чтобы узнать стоимость написания работы "Рефераты по судебно медицинской экспертизе", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Рефераты по судебно медицинской экспертизе" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Он вытер ладонью глаза, чтобы лучше видеть ее лицо. А через месяц думаю пригласить вас на каток: Петровка, двадцать шесть… В ванной комнате, тщательно моя свои крупные жилистые руки, похожие на руки мастерового, Горн оживленно расспрашивал Вадима об институте и особенно охотно говорил о спорте.

— Разве только родственникам или знакомым девушкам… — Скажите, Борис Матвеевич, а кто будет составлять сборник и редактировать? — Вероятно, Иван Антонович Кречетов, профессор Крылов и я. — Я же говорю, что буквально ничего не знаю! Буквально! Ой, девочки, расскажите мне скорее «Обрыв»! Я читала в детстве, а сейчас не успела. Он забыл обо всем: о своем смущении, о той нарочитой строгости, которую он напустил на себя в первый час, и о злополучном докладе. И сам Спартак Галустян — тот Спартачок, с которым он лазил в трусиках по горам, ел дорожную простоквашу, спорил о Блоке и Маяковском, тот упрямый и обидчивый юноша с тонкой мальчишеской шеей, которого он всегда считал значительно менее знающим, начитанным, опытным в жизни, чем он сам, — вдруг показался сегодня Вадиму новым человеком, умным и прозорливым, достойным настоящего уважения. Вадим расслышал только одну фразу: — Я ж тебе говорил — ты помнишь? Собирая в портфель свои бумаги, Каплин озабоченно кивал: — Разберемся, разберемся… Они ушли вместе с Иваном Антоновичем и Камковой.

Мне понравился. Иван Антонович показал и «Смену» со статьей Палавина. И ты еще обижаешься на меня…» Так он и не повидал Веру Фаддеевну в этот день.

И ты вскарабкался по ней довольно высоко… — Смею сказать, что эта метафора… — Постой, я не кончил! — Мирон… Козельский протягивает руку, точно пытается остановить Сизова, но тот сжимает его руку в своей, желая отогнуть ее в сторону.

Кузнецов снял трубку и сказал, прикрыв ее ладонью: — Вы садитесь пока, товарищи. Палавина еще не было: он любил отвечать одним из последних. — Сегодня ведь первое апреля.

Медовский кивнул: — Я тоже так думаю.

И вот давайте поговорим, потому что… — и, мрачно насупясь, Вадим закончил скороговоркой: — …Потому что пока еще есть время. — Вы скучаете без Андрея? — спросил Вадим. Никто не отрицает дарований Палавина, но работать под его начальством всегда неприятно. Причина была несомненно уважительной. Лагоденко утверждал, что он обязательно будет работать в каком-нибудь приморском городе, чтоб из окна директорской открывался вид на море.

В комнате было очень тихо. — Тебя подушить? — Нет, не люблю. — Мы соберем закрытое бюро. — Не надо этого делать! Мы вовсе не собираемся переезжать на завод.

Да! — Сергей вдруг обрадованно хлопнул ладонью по одеялу. В троллейбусе он попросил билет до Кировских ворот. Стремительный марш на Бухарест и потом через Трансильванские Альпы в Венгрию, битва за Будапешт и кровопролитные бои у озера Балатон, взятие Вены и освобождение Праги — вот путь, который прошел Вадим со своим танком по Европе.

Потому, кстати, он и на экзаменах идет всегда отвечать среди последних, когда отвечают наиболее слабые. Выйдя через десять минут, бодрый, освеженный, с наслаждением раскуривая папиросу, он увидел, что Палавин озабоченно расхаживает возле дверей. :

Но они вспомнят друг друга, очень скоро! Брусчатка Красной площади отливает раскаленной синевой неба. — Вся советская поэзия идет в общем по тому пути, по которому шел Маяковский.

Знаешь — через Волгу… Договорить он не успевает. Он мрачно безмолвствовал всю консультацию, потом попросил у Нины Фокиной ее конспекты и ушел домой. — Ага, вроде клуба… И что же — там бывают танцы какие-нибудь, есть радиола? Интересно, а в комнатах чисто? Сергей довольно долго, тем же напористым и деловым тоном расспрашивал токаря, что-то записывал в книжечку, а Шаров отвечал коротко, не желая терять и полминуты рабочего времени.

— Ну ладно, мы идем смотреть ледоход. Я потом у Андрея спрашивал, у него все так же.

— Я поправился, — сказал Вадим, — за последние дни.

И все это вовсе не так, сложней, непонятней… Он заснул в середине ночи, бесконечно утомленный, встревоженный, и сразу закрутило его в мутном, тяжелом сне.

— Человек гибнет, а ты тут философствуешь! — Пошел отвечать Сережка Палавин! — сообщил кто-то стоявший под дверью.

Андрей берет Вадима за локоть. — А вы где учитесь? — спросил Вадим. На участке Белова началась первая трамбовка. А после экзамена признался Вадиму, что вчера вечером он провожал отца и потом не спал всю ночь. — Помолчав, Саша добавил: — Он теперь опять папиросы курит, а трубку забросил. — Хорошо, а теперь я буду. — Мне больше и не нужно! Увидев через некоторое время Вадима, она вдруг таинственно поманила его рукой и побежала в дальний конец коридора. — Я ухожу в театр. Одно стихотворение называлось «Мой цех» и начиналось так: Здесь электрические дрели Поют лирические трели И пневмомолот Вечно молод, Весь день грохочет и стучит… Слушали Батукина серьезно, внимательно. Зато шум, звон — близко не подойдешь! Сегодня, понимаете, мы Козельского распушим, а завтра до Кречетова доберемся, будем на свой лад причесывать — что ж получится? Никому эта стрижка-брижка не нужна, она только работу тормозит и создает, так сказать, кровавые междоусобицы. — Как ты скоро с людьми сходишься! — Ну, брат!. — Что это ты вдруг заинтересовался радиолой? — спросил Вадим, когда «интервью» наконец закончилось. Пепельный завиток, сквозной и золотистый от солнечного луча, падал на ее лоб и чуть колыхался, когда она переворачивала страницу. Закрутила, отнесла в сторону новая жизнь, новые интересы, а главное — это жестокое московское время, которого всегда не хватает. «Молнию» повесили во дворе, на самом видном месте. — Так точно-с, учту-с! — сказал Вадим, выпучив глаза и козыряя. Туберкулезный институт помещался на тихой старинной улице за Садовым кольцом. Василий Адамович и тренер медиков негромко беседовали, сидя за столом, и в дальнем конце зала несколько студентов возились у турника. Потом это заметил кто-то из учителей и попало всему классу.

С интересом наблюдал он, как на перемене мальчики окружили Лену, что-то наперебой у нее спрашивали, называя «Еленой Константиновной», потом потащили показывать свою стенную газету и Лена вместе с ними хохотала над карикатурами.

— Папка! — воскликнула Лена радостно. — А ты, Вадим, молчи! — кричит Воронкова, отбегая к своему месту. Вот самый первый дневник — выцветший бурый переплет общей тетради с акварельной надписью: «Моя жизнь», вокруг которой нарисованы пароходы, пальмы, похожие на пауков, горные пики и планета Сатурн.

Если б ты так трясся, чтоб на лекцию не опоздать… — Чудак, она же уйдет без меня! Вадим быстро надел костюм и причесался перед зеркалом. В комнате было развешано еще много разных плакатов, карикатур, торопливо состряпанных веселых стихотворений, а посредине стоял накрытый стол, составленный из трех канцелярских столов и блистающий великим разнообразием посуды вплоть до пластмассовых стаканчиков для бритья и некоторым однообразием закусок. :

Вадиму нравилась эта спокойная сероглазая девушка, самая старшая на курсе, — ее все уважали, а девчата, которые жили с нею в общежитии, по-настоящему любили ее, шутливо и нежно называя «мамой».

Лагоденко промолчал, насупившись. Тогда испытываешь то удивительное чувство обновления, какое бывает весной, когда впервые после долгой зимы выедешь за город, в зелень.

Ты великодушна. — Интересно, о чем же? О том, как я просил у тебя шпаргалку на экзамене? — Ладно, нам пора идти.

Ищите женщину. — А! Пока не знаю еще… Может быть, я уеду. Глаза Лены смотрели насмешливо и с откровенной враждебностью. С соседнего участка доносился бас Лагоденко: он кого-то отчитывал, с кем-то бурно спорил. …Скамья стояла на повороте, рядом с большой аллеей. — Хорошо. Думая в последние дни об Оле, он почему-то не мог представить себе ее лицо. — Да? — Да. — Ребята, какой все-таки замечательный это был человек! Как много верного он угадал, как глубоко понял самую суть нашего общего дела — воспитания! Помните, он говорил, что надо воспитывать в человеке перспективные пути, по которым располагается его завтрашняя радость? Эх, как здорово сказано… Конечно, в этом ключ коммунистического воспитания — воспитать в человеке веру в его завтрашнюю живую, никакую не загробную, а самую земную, полновесную радость. И тогда Вадим сказал: — А давайте я напишу. У него не было никакого желания рассказывать, он только устало отвечал на вопросы. Кто-то выдвинул Нину Фокину, кто-то опять назвал Андрея, опять Палавина. — Надо было Андрею дать. — Вот так всегда, пересмеешься, а потом грустно отчего-то… — сказала Лена, зевнув. И получится, что, например, работы по советской литературе будут писать только четверокурсники, потому что советская литература читается на последнем курсе… — Справедливо, но позвольте, — быстро сказал Козельский, повернувшись к Лагоденко.

В летние месяцы в этих местах стояла нестерпимая жара, а зима была свирепая, с сорокаградусными морозами, снеговыми буранами.

Разговор ему сразу стал неприятен. Вадим увидел в шоферское стекло мелькание деревянных заборов, белых крыш, деревьев, его последний раз тряхнуло, и автобус остановился. — Я вас представляла совсем другим, — говорит Валя, протягивая Вадиму очень красивую, белую, обнаженную до локтя руку.

— Да потому что… Ты слышала, как отец кричал за стеной? Все эти слова относились к Палавину. Он думал о том, как жаль, что ему не дадут стипендию Белинского в этом месяце. Ну, понимаешь, это было на глазах. Веселое его появление всех оживило, даже постороннюю публику, один только Лагоденко сразу насупился и умолк на всю дорогу. :

Палавин ушел первым, потом вернулся, о чем-то заговорил с Каплиным. Опирайся на меня как на глыбу. Победителем был химический институт.

Потом бросил со звоном вилку. Только маленькие отцовские часы со светящимся циферблатом горели на стене наподобие светляка. Толстая пачка тетрадей распирает его карман, он чувствует ее рукой.

Вера Фаддеевна лежала лицом к стене. На мосту было ветрено, как всегда. — сказал Вадим, скрываясь в своей комнате.

Его только угнетала мысль, что после всего этого яркого и веселого он сразу покажется Лене очень скучным, будничным. Не уезжать ты должен, а остаться в институте. Асса!», словно он танцевал лезгинку. Вадим смотрел на сцену, следил за действиями героев, но у него было такое чувство, словно все это он видит во сне; и люди на сцене — из сна, воздушные, ненастоящие, и он сочувствует им и горячо их любит не за их нелепые, смешные страдания и вымышленную любовь, а за то, что они каким-то необъяснимым образом изображают его собственные чувства, которые переполняли его теперь. А это замечательное дело! И давно осуществляется? — Да нет еще. — Я читал, думал над твоей работой, составил конспект выступления, потратил время, и все попусту? Придут люди, понимаешь… Все знают, готовятся… Почему нельзя провести заседание, выслушать критику и потом перерабатывать? — Нет, я этого не хочу. Даже о цели жизни говорили… И, знаешь, это были очень естественные и очень простые, искренние слова. Павел Михайлович был замечательный человек… За оградой появилось невысокое красно-белое здание, похожее на старинный княжий терем, со славянской вязью на фасаде. Он шел ссутулясь, боясь оглянуться, чтобы не увидеть Нину Фокину, Раю, худенькую, с тонкими детскими руками Галю Мамонову и ребят, которые все, должно быть, поняли и теперь шепотом, неслышно для него говорили об этом друг другу.

— Неуклонное прогрессирование и всегда летальный конец. — Так, пустяки, — Козельский повернулся к выходу. Лена сидела за столиком возле окна и листала «Крокодил». Оба долго молчали.