Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Рефераты по обслуживание в поп

Чтобы узнать стоимость написания работы "Рефераты по обслуживание в поп", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Рефераты по обслуживание в поп" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Ага… — Он вставил второй гвоздь и снова ударил, сразу загнав гвоздь наполовину. Вадим знал, что, кроме этих качеств, у Лагоденко есть и множество недостатков, что прямота его часто превращается в ненужное забиячество и грубость, что его порывистая активность подогревается необычайным самолюбием, что он порой бахвалится и своим мужеством и «матросской натурой», но за всем этим Вадим умел видеть главное в человеке.

Уезжать из Москвы? Да, жалко, конечно… Вот и Андрей окончит, тоже уедет, и отец останется совсем один. Вадим протянул ему спички и спросил неожиданно: — Андрей, ты любил кого-нибудь? — Любил. После выступлений оппонентов настала пауза. Это все для нас, вокруг нас… — Мы участвуем в избирательной кампании. — Да, скромное, но очень меня интересует, — сказал Игорь серьезно. И весь ее профиль светился на солнце до нежного пушка щек, до кончиков ресниц. — Меня хоть выжимай… А с вами не страшно! Она улыбнулась, глядя на Вадима блестящими глазами. Он возрождал академизм в живописи, борясь по существу с реалистическим искусством передвижников… — Дима, зачем ты читаешь мне лекцию? — Нет, я просто рассказываю тебе о Семирадском. Что-то вроде этого… — Ну-ну! Любопытно! — проговорил Мак, подсаживаясь поближе. Хочет уезжать… — Дурак, — сказал Андрей коротко. Потом его начало вдруг клонить в сон и даже показалось, что он уже спит. С ней было нелегко и делалось все труднее. Очень умно сделали. А я тебе обещаю, что буду навещать маму. На Калужской необычайная и торжественная, прохладная тишина. Вадим наблюдал за ним со все растущим чувством враждебности.

Учеба вообще, понимаешь? Как процесс. Он вышел из зала, помахивая чемоданчиком. — Логику вы до сих пор… Спартак отмахнулся: — Ерунда, слушай! Мне мешает другое! И с логикой, кстати, я расквитался.

И стрептоцид возьми — завтра другим человеком станешь.

Ее присутствие уже начало тяготить Сергея. В комнате и за окном было темно. Да, он хочет заменить Рашида — тот сильно устал. — Ну, не выдумывай! Я сам справлюсь прекрасно… Тоже сообразил! — А что особенного? — спросил Андрей удивленно.

— Пап, ты мне обещал мясорубку починить, не забыл? — сказала Оля.

— Глупо об этом спрашивать… — Конечно, глупо, Вадик! — подхватила Лена с воодушевлением. Да что говорить!. Он сразу, удивительно легко и естественно включился в студенческую жизнь, быстро завязал знакомство с ребятами, сумел понравиться преподавателям, а с девушками держался по-дружески беспечно и чуть-чуть снисходительно и уже многим из них, вероятно, вскружил голову.

Альбина Трофимовна погрозила Палавину пальцем. Он играл бурно, содрогаясь всем телом, и двигал челюстью, словно беззвучно лаял.

За нее ведь и борются. А несколько часов назад мне стало известно еще об одном неблаговидном поступке Палавина. — Ну бог с ним… Значит, в четверть десятого у автобуса.

И хотелось работать так долго, до крайней усталости. Когда он подошел и поздоровался, Вадим разглядел, что его курносое худощавое лицо все в поту, волосы налипли на лоб русыми завитками. А вообще-то… вообще, конечно, хотелось быть впереди, во всем… хотелось выдвинуться… Мне сейчас очень тяжело, Вадим… — Еще тяжелей будет, — сказал Вадим тихо и уверенно. :

Это несерьезно. — Такие истины, Андрюша, ты-можешь приберечь до экзаменов.

— Вадим, скорее советуй! Что лучше: эта брошка или ожерелье? — Она повернулась к нему, приложив к груди круглую гранатовую брошь, и кокетливо склонила голову набок.

Вадим встретился с ним в раздевалке, и они вместе поднялись наверх. — Да, я должна, должна… я должна… — шептала она, отталкивая его слабой рукой, и выпрямилась.

Наступил сентябрь. — И вообще, если ты против шерсти… — Вообще я не против шерсти, — усмехнулся Сергей.

Ему внезапно захотелось, чтобы вечер скорее кончился и можно было бы увидеть ее близко, рядом, сказать что-то доброе, ласковое.

Атакует команда «Наша берет»… Вот возглавляющий пятерку нападения Ростовцев дает точный пас Бирюкову, тот сразу дальше, в Моссовет… Вот он получает прекрасный пас из Моссовета — на выход! Ну… Надо же бить! Бить! Э, он что-то танцует вокруг мяча… танцует… Наконец — удар!!! Ну что-о это! Из такого положения, и так промазать… В этом духе репортаж продолжался довольно долго, и с каждым словом Лесика восторженное одобрение слушателей все возрастало.

…Скамья стояла на повороте, рядом с большой аллеей. Волейболисты одевались, укладывали свои чемоданчики, деловито и односложно переговаривались, стараясь не смотреть на Палавина. Но Вадим чувствовал, что все-таки большинство студентов относится к Палавину с меньшей симпатией. Идут страшные споры. Сергей усмехнулся и встал с дивана. Тем более о делах завода. — Лена, но мы пойдем на что-нибудь серьезное? — На что-нибудь серьезное? — Лена помолчала, остановившись на ступеньках, и вдруг сказала весело: — Ну безусловно, Вадим! Как только сдадим коллоквиум, пойдем хотя бы в Большой. Идя по широкому тротуару Каменного моста, Кречетов рассказывал о художнике Поленове, которого знал лично. Секретарь факультетского партийного бюро профессор Крылов, молодой, светловолосый, с энергичными блестящими глазами, похожий скорее на заводского инженера, чем на профессора, крепко пожал Вадиму руку. Она была в пальто и надевала шляпку, собираясь уходить. — Пожалуйста. И потом ты знаешь почему. Он и раньше знал завод, у него много приятелей среди рабочих. «Сейчас подойдет ко мне и скажет: что же ты, Ленский, не танцуешь?» — подумал Вадим. — Слушай, вполне возможная вещь! А, ребята? — В Китае надо, во-первых, поднимать индустрию, — сказал Мак внушительно. Люди садились, кряхтя и поеживаясь от холода, отдуваясь белым паром. Все было размечено по часам: зарядка, еда, работы для института и для дома, даже принос воды из колодца.

Вскоре, однако, она сама разговорилась и рассказала, что учится в сельскохозяйственном техникуме и мечтает посвятить себя лесному делу.

— А мы эту скамейку возьмем! Давай? — Подожди, — он отстранил Лену и потряс скамью. — Поплыли мы через реку, а по нас стрельбу открыли. Он слушал Сергея внимательно, потому что порезал щеку и теперь всячески старался остановить кровь и как-то сделать порез незаметным. Вадим и Сергей вошли вместе.

— Это когда же, через сорок лет? Сергей не ответил, уклончиво покачав головой и усмехнувшись с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, брат, ты ничего не понял, и объяснять тебе, видимо, бесполезно». — А кого же она в таком случае пилить будет за плохой товар? Это ж для нее полное неудобство… Шутливый тон разговора был Вадиму в тягость. :

Взял недопитую рюмку, перелил остаток коньяка в бутылку с длинным горлышком и поставил бутылку на прежнее место, на подоконник рядом с гантелями.

Ну как — приятно? — Приятно, — согласился Вадим. Я очень устал, Леночка, до свиданья. А мы на четыре странички расшибемся — и пардон! А? — Дело ж, Сережка, не в размере.

Увидев Вадима, он бросил мяч и подошел.

— Мы отдадим ее прямо в цех. Он свеж, полон сил, спокойно курит и что-то негромко объясняет Рашиду: — Когда ты выходишь на мяч, ты выходи вот так… А Рашид, измученный, потный, с ввалившимися глазами, молча слушает его и кивает, ничего, вероятно, не понимая. — Я, может быть, чище тебя в сто раз! Я говорю только к тому, чтобы показать тебе, как плохо ты разбираешься в людях. Разговор начался с пустяков — с репортажа о «Химснабе», с футбольных болельщиков и с того, кто как болеет. Я же вам подавал в начале месяца… Да… Всего в школах рабочей молодежи сто двадцать человек… Да, да… Ладно, завтра пришлю. У Вадима было несколько школьных дневников и один блокнот фронтовых записей. Только… Вадим!. — …да и он ничего против не будет иметь. Так дай ей в эти несчастные три-четыре года, в ее студенческую пору пожить легко, без этих забот, нагрузок. Москва стремительно разрасталась, перепрыгивая через свои прежние границы, и не только на запад, а во все стороны, и это удивительное смещение окраин наблюдалось повсюду. У него было молодое загорелое лицо и суровые, устало покрасневшие веки. В третьем магазине заболел товаровед.

Она прижалась к нему на секунду, пряча лицо, но сразу уперлась ладонями в его грудь и откинула голову. — Я готова, — сказала она, надевая варежки.

Но дело в том, как об этих недостатках говорить, в какой форме. Он на всех кричал, не ходил, а бегал и все делал сам. Во время ночного боя он был ранен и остался в немецком блиндаже, только что взятом в рукопашной. Люся к нему заходила. Он взял ее за руку и сказал как можно мягче: — Леночка, ты мне напомнила сейчас знаешь кого? Ирину Викторовну.

Вадим и Сергей садятся друг против друга, закуривают. — Вот ты говоришь, что тебя обвешали ярлыками. Старая дура проявила заботу, никто в ней не нуждается. — А как же Ботанический сад? — Ботанический сад остается в Москве, — отвечает Оля серьезно и вдруг смеется задорно и весело, глядя на Вадима снизу вверх. :

И какое, думаю, несчастье, что староста у нас в комнате этот чертов Лагоденко. Лена помахала ему рукой и скрылась за поворотом лестницы. — В выступлении Палавина была, я бы сказал, обычная его «палавинчатость».

Сказал — болен, не выхожу из дому. Профессорское многознание, если оно не оживлено остроумной, свежей, пытливой мыслью, бывает подчас раздражающим, невыносимым.

Не хочу я этого, ты понимаешь? Не хочу… Что ты суешься не в свое дело, в конце концов? — Ты просто, Сережа, ужасный сегодня, — сказала Ирина Викторовна растерянно.

Этакие, знаешь… — Он уже не выдерживает взятого им спокойного тона и говорит все громче и возбужденней. Об этом поступке Сергей знал по рассказам Вадима: Лагоденко при сдаче экзамена нагрубил Козельскому, но как и что именно он сказал профессору — Сергей не знал. — Ну, знаете… Разговор не о Пушкине, — пробормотал Козельский раздраженно. — Если хочешь спросить, возьми слово. Вообще-то это был рейд на Комарно… — Ты в танках все время? — Да, я в танках… И начинается долгий разговор о войне. — Да, — сказал Мак и опустил голову. — Какая ерунда! У тебя мания, что ли, Дима, тебе все кажется… — Он замолчал, потому что к ним подошла Лена. На Калужской необычайная и торжественная, прохладная тишина. — Отпустит! Он человек понимающий… — Ну вот что, — вдруг сказал Вадим, решительно вставая, — я считаю, что все это чепуха насчет твоего отъезда! Ясно? Никуда ты не должен ехать, ты должен учиться здесь, кончать институт, и вообще… Да и вообще это малодушно так поступать! — Ка-ак? Малодушно? — Лагоденко даже привскочил на койке. А здесь это легче, чем в университете. Думаю. — А ну? — Ты помнишь, у нас при клубе кружки были? Муз, драм, шах, изо — это при тебе. — Вот твой билет.

Не хочу об этом здесь говорить. — Да, да, это счастье… — пробормотал Вадим, обнимая ее, целуя ее закрытые глаза, щеки, ее холодные, обжигающие губы. Давайте, давайте! Новобрачные поцеловались.