Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат вич и проявление в полости рта

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат вич и проявление в полости рта", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат вич и проявление в полости рта" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вадим взял журнал — это была «Смена», открыл двадцатую страницу и увидел статью Палавина: «Тургенев-драматург».

Вадим подумал, усмехнувшись, что его молчание Лагоденко сейчас же расценит как предательство. Вадим молча взял ее, кивнул и пошел к выходу. Это на «Библиотеке Ленина» есть переход. Незнакомых мужчин было двое — тот самый обещанный Гарик из консерватории, учтивый пышноволосый молодой человек, называвший Лену Еленой Константиновной, и двоюродный брат Лены — щеголеватый лейтенант ВВС, сидевший со скучающим видом на диване и непрестанно куривший. — Теперь не важно, я знаю, — кивнула Лена. Все вокруг озаряется то розовым блеском, то голубым, то снова оранжевым — и на миг делается светло, как днем. Лагоденко вышел к своим болельщикам мрачный. Двое уже спали, накрывшись одеялами с головой. Я говорю пошлости? Может быть. Он же холостяк, живет в свое удовольствие. Просили достать. Андрей открыл дверцу и встал. Вы помните, каким необыкновенным общественником он стал в декабре? Как он шумел насчет связи с заводом? Даже один раз сходил вместе с нами, очаровал Кузнецова, наобещал с три короба — а потом как отрезало. — А что для мужчины главное? — пробормотал Вадим и вдруг обнял Лену за плечи, с силой привлек к себе. — Ты ничего не понимаешь, Леночка, — сказал Палавин.

За рыцарей коммунизма. Может быть, все поверили ее словам о больном горле. По-видимому, я ошибался. Их юные лица загадочны и надменны.

И эти тихие светлые залы каждый раз волнуют по-новому.

— Где доказательства? Вадим не любил затевать споры на людях, но если уж затевал — не умел сохранять при этом хладнокровие, быстро раздражался, повышал голос. Вадим и Сергей садятся друг против друга, закуривают.

Ты выбрал себе стиль — комфортабельный скептицизм.

Здесь словно вся Россия, великая история родины: вот васнецовские богатыри, дымное утро стрелецкой казни, вот снежная Шипка, и немая тоска Владимирки, и понурые клячи у последнего кабака, и гордое, белое во мраке каземата лицо умирающего. — Но кроме всего прочего… Видите ли, любое высокое поощрение, любая награда даются в итоге какого-то соревнования.

Ах, нехорошо, безнравственно! А что безнравственно? Что нехорошо?. Шепчется с Бражневым и Рашидом, потом подзывает к себе Палавина.

Ведь как несерьезно берутся у нас темы рефератов! Один товарищ, например, взялся писать об Ульрихе фон Гуттене, две недели сидел в библиотеке, а потом вдруг заявил: «Ты знаешь, что-то мне Гуттен надоел.

— Мы его и в рот не берем. — Я не люблю только, когда меня гладят против шерсти. Что вы так посмотрели? Ничего страшного, болезнь эта наверняка излечивается. :

Вадим одним духом взлетел на шестой этаж, вбежал в квартиру — и остановился перед замком на двери своей комнаты.

Я сейчас тороплюсь, товарищи, но на следующем заседании мы подробно обсудим все о сборнике. — Нет, ты сейчас невменяем.

Они направились в заводоуправление. — Хорошо. Вадиму хотелось чем-то ободрить, утешить Раю, но он не знал, как это сделать.

— Просто так, — сказал Вадим.

Перед ним возвышается белый утес гостиницы «Москва», и налево, в гору, уступами многоэтажных домов взбегает самая людная и живая, сверкающая зеркалами витрин улица Горького.

— Серьезно, Саша, я помню Вадима таким крохотным! Мы жили на даче.

Болельщики врываются на площадку, пожимают руки Сергею, Вадиму, Бражневу, всем, кому успевают. — Вот это встреча! — повторил Вадим улыбаясь. Он оказался счастливчиком — ни разу не был ранен. — Ты еще здесь?. Он решил перейти на один из крупных заводов, которых было много в Ташкенте, как местных, так и эвакуированных с запада. Ой, я, кажется, здорово простудилась!. — Вадик, постой, — шепнула она, многозначительно подняв брови. Слышишь? — сказала она твердым голосом. И главным образом Гоголя. — Все этого святоши в очках. — В чем дело? — Отойдем в сторону. Вадим пробормотал, что теперь он постарается бывать на территории чаще. Мне кажется, у Сережи большие шансы. — Чушь! Для одного только Галустянчика, чтобы его похлопали по плечу в райкоме и, может быть, пропечатали в «Комсомольской правде». — Вы думаете, у меня будет столько детей, что для них откроют школу в лесу? Ой, Вадим… Знаете что! — Она вдруг перестала смеяться. — С этим благополучно. — Такие истины, Андрюша, ты-можешь приберечь до экзаменов. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню про фонарики: «Гори, гори, гори-и-и…» Отсюда нельзя было различить той маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть. В его речах всегда звучала басовая нота поучительства — Вадим не любил этого тона, как вообще не любил ничьих поучений. На днях я отчитываюсь перед райкомом. — Тогда таким образом: запишите мой адрес и в воскресенье, часа в два-три, загляните ко мне, я вам приготовлю книгу. А поверхностные статейки, где одна голая идея, и даже не идея, а тенденция, и никаких конкретных фактических знаний, — мне они не нужны. И на рубеже третьего курса, в эту пору студенческой зрелости, пришла вдруг к Вадиму любовь.

Андрея тоже ведь нет? — Нет, он не с Андреем… — Рая качнула головой и отвернулась.

Не уподобляйся, пожалуйста, своему циничному Петьке. Я не хочу сводить с ним никаких счетов — пойми меня правильно, Вадим! Он уже не противен мне, а просто безразличен.

Они заговорили о предстоящих экзаменах. — Едем? — Мы едем. У нас нет единого плана, который вытекал бы из научного плана кафедр. — Оля, сколько вам лет? Она важно подняла голову: — Как говорят француженки: восемнадцать лет уже миновало. :

— Чем же он ценный, ну-ка? — спросил Лагоденко, усмехнувшись.

— Это о Козельском? — Да. Надо ж тренировку… — бормотал он, краснея и от смущенья упорно глядя в пол. — Что за мерзкая привычка бросать где попало! Сколько раз тебе говоришь, говоришь — горох об стенку.

В зале оживились, кто-то засмеялся, кто-то раза два хлопнул в ладоши.

— А вы целуйтесь, ваше дело маленькое. — Теперь-то я просто так не уйду, дудки! Ха-ха-ха… — И сейчас же серьезно: — Я, кстати, не собирался в буквальном смысле… И моя критика — что ж, я от нее не отказываюсь. Вот посмотришь колорит… Им открыл долговязый белокурый юноша со скучающим лицом, одетый по-спортивному: в ковбойке с засученными рукавами и легких тренировочных брюках. Медовский посидел минут десять в комнате, послушал игру Гарика, шутливо перекинулся несколькими словами с Леной и ее подругами и, узнав, что у молодых людей кончились папиросы, выложил на стол коробку «Казбека». Андрей посмотрел на него удивленно: — Ты что? — Точно, точно, Андрюша! Не смущайся. Сначала по первому. Но ему пока не хочется говорить о себе. Время покажет. Слушал удивленно, с полуоткрытым ртом. И в комитете комсомола, где начался разговор о литературном кружке, о лекциях, которые студенты собирались прочесть для заводской молодежи, — и там Сергей продолжал назойливо, перебивая всех, засыпать Кузнецова вопросами, многие из которых вовсе не относились к делу.

Курить будем в перерыве». — Теперь уже поздно. В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно.

— Очень остроумно… — пробормотал Палавин, болезненно сморщив лицо. — Раздевайся! Нету места? Прямо наверх клади… вот так. — Что это ты вдруг заинтересовался радиолой? — спросил Вадим, когда «интервью» наконец закончилось.

— Мак неуверенно взглянул на Вадима. В центре, пересаживаясь с одного троллейбуса на другой, он вдруг увидел Сергея. :

Можно уйти? — Прощай! — Она щелкнула замком и распахнула дверь. Зачеты у нас пустяковые.

— Едемте домой? Или нет? Вадим сказал, что, пожалуй, все-таки домой. Был серый зимний день, и рано смерклось. — Жаль, что ты не пришел раньше, тоже послушал бы. Спичкой ковырялся в своей трубке.

— Жаль, что Анатолий Степанович ушел от нас в главк. Все вокруг было населено роями огней.

И вот Миша выигрывает один мяч… Наконец-то! Подача отбита, и Вадим передвигается с третьего номера на второй. Новая жизнь пришла с новыми заботами, устремлениями, надеждами. Там был большой луг, он изумрудно блестел под лучами заходящего солнца. — Она просила тебя позвонить и зайти к ней на работу, — сказала Рая. На участке Белова началась первая трамбовка. Мало рефератов по советской литературе. Вадим принялся убирать комнату. Марина делала знаки Андрею, приглашая его к трибуне, но тот уклончиво пожимал плечами, отворачивался и, наконец, наклонил голову, чтобы Марина его не видела. — Какая интересная! — сказала Оля тихо. Однажды вечером Лагоденко зашел к ребятам хмурый и сосредоточенный. — А-а! — Вадим вдруг засмеялся. Молчали оглушительные репродукторы, без конца повторявшие песню про фонарики: «Гори, гори, гори-и-и…» Отсюда нельзя было различить той маленькой темной аллеи, куда они заехали отдохнуть. Из университета он, оказывается, давно уже полетел, еще раньше, чем отсюда.

— Как, Вадим? Что получил? — Пять, пять… — устало говорил он, идя по коридору. — Тридцать восемь? — спросил Сергей удивленно и с некоторым замешательством и, стараясь скрыть это замешательство, вдруг расхохотался: — Да, конечно!.