Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат социальные институты и социальные организации

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат социальные институты и социальные организации", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат социальные институты и социальные организации" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Вовсе не обязательно! Конечно, болезнь очень серьезная, опасная, но у нас, в нашей клинике, было несколько случаев выздоровления.

Вдруг он вскинул трубку мундштуком вверх и выпрямился. Все это правда, сущая правда… Но он хочет заверить «всех сидящих в этом зале», что им недолго осталось страдать от его отвратительного характера. А как вернулся и начались эти твои заботы, причитания, ахи да охи — так и я почему-то стал простуживаться. Девушки не показались Вадиму сколько нибудь интересными, по крайней мере на первый взгляд. Одно лето они ездили вдвоем на Кавказ, прошли пешком по Военно-Грузинской дороге, побывали в Колхиде, в Тбилиси и Ереване, добрались даже до озера Севан — это был конечный пункт их путешествия. Огромные зубы улыбались, и посередине — чудовищный серый зуб… — Нет. — А ты давно была у него? — спросил Вадим. — Валя улыбнулась невесело. — Я повторяю, — проговорил Сергей резко и гнусаво, своим «особым» голосом. Вдруг он вскинул трубку мундштуком вверх и выпрямился. Скажите, а почему я вас на собраниях никогда не видела? Вы разве не в нашей организации? — Нет, Муся, я студент. Неопределенность исчезла. Политэкономию Вадим сдал на четыре, зачеты тоже прошли благополучно.

Вадим увидел в шоферское стекло мелькание деревянных заборов, белых крыш, деревьев, его последний раз тряхнуло, и автобус остановился.

— Я, может быть, чище тебя в сто раз! Я говорю только к тому, чтобы показать тебе, как плохо ты разбираешься в людях.

Потом они ходили по фойе и рассматривали фотографии артистов. «Дон Гуан Пушкина — это человек страсти, это не мольеровский волокита…» О чем она думает сейчас? Локти ее, круглые и полные, так спокойно лежат на столе.

Кто-то выдвинул Нину Фокину, кто-то опять назвал Андрея, опять Палавина.

Вот валят сосны. — А почему так поздно звонишь? Мы же в восемь условились. — Я буду работать в клубе, — сказала Лена.

Но при чем тут формализм? Где низкопоклонство? А вспомни мою работу о Достоевском: я писал о влиянии Достоевского на всю мировую литературу.

9 В среду Палавин пришел в институт. — Хорошо пахнет, — сказал Вадим осторожно. Процедура происходила в аудитории пятого курса. Народ у нас этим интересуется, в библиотеке от читателей отбою нет. — А где этот Ференчук? — спросил он. И ему захотелось сказать, что следующий доклад он наверняка сделает лучше, намного интересней, гораздо интересней.

Дурак ты! — Был дураком — хватит! Они оба вдруг вскочили на ноги и стояли друг перед другом, словно собираясь драться. — Можете идти по домам, — сказал Левчук. — Н-да, спор солидный… — сказал Вадим, озадаченно улыбаясь. — Видите, как долго… — Почему долго? — Почему? Потому что… — Она вдруг повернула к нему лицо, и в глазах ее смеялись и пылали отражения фонарей. :

Во-первых, для того чтобы завоевать расположение бюро, а во-вторых, чтобы присмотреть «кое-что» для своей повести.

Мы были мальчишками. — Пожалуйста… Когда хочешь… — пробормотал Вадим. И весь ее профиль светился на солнце до нежного пушка щек, до кончиков ресниц.

Он был обижен тем, что Вадим только кивнул ему при встрече, а не остановился и не познакомил его с Леной. — А у нас идет.

Солнце еще не встало, и в синем рассветном сумраке их голые руки казались смуглыми, мощными.

— А ведь в интересное время мы живем! Честное слово, вот вспоминаешь историю — не было еще такого интересного, великого времени на земле, а? Ведь старый мир рушится, трещит по всем швам, а новый — рождается на глазах! Наш мир! Мир мира! Подумать только, может, когда я кончу институт, меня попросят читать русскую литературу… ну, хотя бы в Китае! А? — А меня в Индонезии! — подхватила Марина.

Занятия в училище шли ускоренным темпом — двухгодичная подготовка проходилась за шесть месяцев.

Потом все стали говорить с Вадимом по очереди: Лагоденко, Нина, Левчук, Лешка, Мак, Рая… Последним был Рашид: — Эй, Вадимэ-э! Тебе счастье на Новый год! Слышишь, эй? — кричал он весело и потом что-то быстро, с присвистом заговорил по-узбекски. — Во-первых, ты не знаешь ее, — сказал Вадим. — Что значит «мне интересней»? Что за вкусовщина? У нас здесь научное общество, а не «Гастроном»! Мы учиться должны, работать!. — Он тебе лучше любого художника напишет. Мне не нравилось, как он читает, как он все высушивает, умеет сделать из самого живого материала сухую схему, ведомость какую-то… какой-то прейскурант москательной лавки. Куда бежишь-то? — Я из больницы. — Ну, не девушки, так… наверно, спортом увлекся? Конькобежным? Вадим посмотрел на него удивленно — и оба вдруг расхохотались. Хорош руководитель! Аспирантка Камкова, величественная, полная блондинка в очках, похожая лицом и бюстом на мраморную кариатиду, внушительно отчеканила: — Я вам все-таки советую, Лагоденко, уважительнее говорить о своих профессорах. И уже девочки прыгали через веревку на высушенных солнцем кусочках тротуара, и самые франтоватые парни ходили по городу без шапок. И тогда Женя Топорков в удивительном, цирковом прыжке догоняет мяч уже далеко за площадкой и, падая на живот, подымает его высокой свечой. Ему было жарко. Вадим прыгает, высоко вытянув руки. Неожиданно из зала раздался звонкий голос Валюши Мауэр: — Маришка, можно я отсюда выступлю? — Нет, выходи к трибуне, — сказала Марина. На подоконнике две легкие, трехкилограммовые гантельки и рядом пузатая, с длинным горлышком бутылка коньяка. — Вы, наверное, не рады, что к нам приехали? Почему-то он не мог вымолвить ни слова и только кивал. — У меня к тебе дело есть, Андрюшка. Потом его начало вдруг клонить в сон и даже показалось, что он уже спит. — Трудно, конечно. А в беседке чей-то бас обрадованно проговорил: — Вот спасибо, браток! И снова — большой каток, расплывчатое сияние огней на льду, музыка.

Повернулась и пошла по краю тесного, заполненного людьми вечернего тротуара. Он уже хорошо ориентировался и быстро нашел цех Муся вышла ему навстречу вместе с Гуськовым, худощавым светловолосым молодым человеком в чистой спецовке, вероятно мастером.

Правильно, Леночка? — Конечно, правильно. Помню, как он явился на первый курс прямо из Севастополя. — Я вам скажу: все решилось рефератом, — конфиденциально, понизив голос, сообщил Мак. Оля оживилась и начала рассказывать о своем техникуме, о предстоящих экзаменах. — Да, да. Вадим слушал Лагоденко и, представляя себе незнакомого Артема Ильича, сравнивал его невольно с отцом, и ему казалось, что в чем-то они должны быть похожи.

— Сколько я тебе должна? — Ничего, пустяки. Да, она, кажется, переживала все перипетии сюжета и даже улыбалась от волнения. Сергей подумал, снова сел к столу и написал на синей обложке печатными буквами: «Конец». :

Несколько раз он пытался проникнуть в палату в неурочные дни, его не пускали, он просил, уговаривал, возмущался, скандалил; тогда сестры вызывали главного врача — маленького сердитого старичка с розовым сухоньким лицом.

Он видит Кремлевскую набережную, залитую пестрой живой толпой демонстрантов, и кипящую в полдневном блеске Москву-реку, по которой медленно движется белый, украшенный флагами пароход: на верхней палубе играет оркестр, люди стоят у поручней и машут платками; и голубым контуром против солнца он видит Каменный мост вдалеке, а за ним, тонущую в солнечном дыме, уже не видит — угадывает — безбрежность Москвы.

Как считалки: все под рифму, а смысла нет.

— Зачем ты это сделала? Нарочно? — подойдя к Люсе, тихо и возмущенно спросила она. И никто в этом не виноват. — Ты циник, Сережка… — Я циник? А ты карась-идеалист! Хочешь, я завоюю ее в три недели? Нет, в две недели? Ну, на спор? Вадим молчал. — Может быть, немного пройти пешком? — Пешком? Ну пойдемте… Только здесь скользко. — Когда ты был маленький и болел… ты часто болел… я сидела возле твоей кровати и рассказывала тебе всякие глупости. Часто уезжала в далекие командировки — в поволжские колхозы, в Сибирь, на Алтай. Во дворе он увидел Лагоденко и Вилькина, совершавших утреннюю зарядку. Долго не открывали, наконец зашлепали в глубине коридора войлочные туфли: это Аркадий Львович, сосед, — как медленно! — Что вы грохочете, Вадим? Пожар? — Я опаздываю в театр! — радостным и прерывающимся от бега голосом проговорил Вадим. Один Козельский как будто не следил за ответом, а был занят своей трубкой. И делал главный упор на менее существенные стороны предмета… Да… Но мне кажется, говорит, что наши разногласия были здоровыми, рабочими разногласиями, которые многому научили и вас и меня и ни в коей мере не могут нас принципиально поссорить».

— Это которую критику? Которую тут на стенке повесили? — Ференчук решил вдруг, что выгодней всего излить свой гнев на художника, и повернулся к Вадиму: — Вы тут в галстучке расхаживаете, карандаш за ухом, а люди вторые сутки ватника не сымают, дома не ночуют! Вам что, тяп-ляп — и намалевал! Тоже труженики! Один при завкоме кормится, теперь другого какого-то нашли! Карикатурщики, дух из вас вон… — Ференчук запахнул телогрейку и быстро пошел прочь.

В бумажке была написана пословица, известный афоризм или просто коротенький житейский совет. Полдороги осталось за плечами, а то, что предстояло, казалось уже нестрашным, не пугало ни трудностями, ни новизной. Я, может быть, тоже не согласен с Козельским, и даже крупно не согласен, но из-за этого, Петр, я тебя оправдывать не буду.

Будет научным работником, методистом…» В последний день практики Вадим пришел в школу поздно: были назначены только два урока, один из них — Лены Медовской. Может быть, и ничего не выйдет. :

Значит, они прошли через реку! Теперь надо было просто идти по опушке. Сам он был спокоен, говорил шутливо: — Я же с немцами третий раз встречаюсь.

И разве дрели поют. — Она — Елена Константиновна. И не вешать. Все это правда, сущая правда… Но он хочет заверить «всех сидящих в этом зале», что им недолго осталось страдать от его отвратительного характера.

Это раньше — одни учились, другие работали. Это другое дело, — сказала Лена, которая уже слушала Вадима внимательно, насторожившись.

Выйдя вместе с Вадимом из фанерной комнаты, Муся спросила: — Схватили? — Что схватил? — Его черты… Ну, лицо! — Примерно схватил… — Тогда сейчас же идите и делайте. — Где ты был? Что так поздно? — спросил тот, сразу же садясь на койке. Я поступила на работу. Глаза его, необычайно расширенные, восторженно блестят. Ведь кружок будет после рабочего дня — он-то знает, что это такое, сам работал… Андрей ворочался с боку на бок, скрипел пружинами. Между полотнищами занавеса появился большой картонный рупор, и Лесик заговорил в него голосом и с интонациями Синявского: — Итак, мы начинаем репортаж о футбольном матче между командами «Наша берет» — Москва и «Наша не отдает» — тоже Москва. — Ты видела ее на просмотре. Практика в общем проходила благополучно, если не считать печального эпизода в один из первых дней, героем которого был Лагоденко. Понял? А я, правда, много таких зубов пораскидал, черт меня… А теперь я не хочу… — Если ты в чем-то убежден, — разгорячившись, перебил его Вадим, — считаешь себя правым — надо доказывать, бороться! Ясно? А не бежать куда-то в глушь, в Саратов, помощником капитана! — Ха, бороться!. Бюро ВЛКСМ 3-го курса». Там делов-то: одна матрица… — Строгалей живыми съест, а наладит, — сказал третий убежденно. Дома утопали в густой сумеречной синеве, и небо над ними, чистое и промытое почти до цвета зелени, уходило ввысь ровно темнеющим пологом. Считаю, что он самый достойный из нас.

Видишь ли, он что-то последнее время занесся — да, да! На самом деле решил, что он, понимаешь ли, пуп, как говорится, земли… Вадим иронически усмехнулся, но промолчал. Тысячные колонны стекаются к Красной площади.