Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат правовое регулирование договорных отношений

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат правовое регулирование договорных отношений", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат правовое регулирование договорных отношений" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Три бригады стоят! Это возмутительно! Вот текст «молнии». Кондукторша сказала, что надо ехать в обратную сторону… — А куда идет ваш? — Наш до Калужской, гражданин.

То, что ему предстояло, вовсе не было похоже на педагогическую практику в школе, с которой Вадим уже познакомился. Потом Саша спросил суровым голосом: — Чай пить будешь?. Вадим разглядел высокую фигуру в полушубке и темный, обсыпанный снегом ком бороды. Он был болельщиком футбола и хоккея. На фронте Рая вступила в партию. — Нет, я не согласен, Борис Матвеевич, — сказал Вадим и тоже попробовал любезно улыбнуться. — Это все твое дело? — спросил Вадим, помолчав. При девушках, особенно незнакомых, Андрей терялся и в больших компаниях держался молчаливо и в стороне. А Вадим в это время шел через Крымский мост. Потом долго размеренными шагами ходил по комнате из угла в угол. — Беда в том, что повесть товарища Палавина написана как будто по рецепту. — Вадим, давай встретимся у автобуса примерно так минут через… А почему он не поедет? — Говорит: решил кончить главу. Я поддерживаю кандидатуру Андрея Сырых. Обогревательная электропечка. Другое дело, что ты в чем-то принципиально не согласен с Козельским — действуй законно, заяви в комсомольское или партийное бюро, выступай, доказывай! Вот же как надо делать! А что это за нелепая партизанщина?.

Я как-то присутствовал на одном семинаре, который она проводила у первокурсников. Повернулась и пошла по краю тесного, заполненного людьми вечернего тротуара.

Он был ленинградским гостем в доме у Медовских.

Крикливым, мальчишеским голосом говорил Батукин, с ним спорил тот самый густобровый коренастый слесарь — его фамилия была Балашов; выступали один за другим взрослые рабочие, молодые ребята, девушки, читали стихи на память, говорили азартно, наперебой.

— Да, я должна, должна… я должна… — шептала она, отталкивая его слабой рукой, и выпрямилась.

Проходя мимо дверей клуба, Вадим слышал женское пение, гром рояля, шарканье ног, чьи-то прыжки под музыку и мгновенно водворяющий тишину металлический, «руководящий» голос Сергея: — Довольно! Я повторяю: всем вместе и тише! Ну?.

Случай, видимо, щекотливый… Спартак раздумывал минуту, исподлобья поглядывая то на Палавина, то на Вадима.

— Вот и чудесно! Значит, едем? — Лена обрадованно захлопала в ладоши. Эй, не загораживайте бригадира! Вадим прошел по своему участку, следя, чтобы каждый мог работать в полную силу, не мешая другим.

Вадим вспомнил слова Раи: «Ну как с ним говорить?. В этот день так ничего и не решили по поводу перестройки общества. И другие у нас пишут. — Мы читали повесть. :

Почему Лена? Что в ней такого особенного? Почему не Рая, не Марина, не та девушка в меховой мантильке, с которой он каждое утро встречается на троллейбусной остановке, — они так привыкли видеть друг друга в определенный час, что даже стали кланяться при встрече как знакомые.

Как только Сизова исключили из университета, он был сразу мобилизован и попал на австрийский фронт. Затем снова придвинулся к столу, взял кисточку и сказал уже другим тоном: — Так вот, молодые люди.

И теперь Вадим вспомнил слышанные им в детстве слова отца о воспитании людей — новых людей, борцов за коммунизм.

Он тронул Лену за руку и спросил с внезапным радостным облегчением: — Ну что ты дуешься, старуха? — Говори со мной по-человечески, — сказала Лена, подняв на него спокойные, янтарно засветившиеся глаза, и зажмурилась от солнца.

— Конечно… — Ну, пусть будет по-вашему! — сказал Вадим и рассмеялся облегченно, весело. — Мы должны быть вместе, Вера Фаддеевна.

Спартак в этот день был занят в райкоме, и верховное руководство осуществлял один Левчук.

Это раньше — одни учились, другие работали. И было холодно, коченели ноги. Он сразу понравился Вадиму и его немудрящий, написанный без всякой претензии рассказ — тоже. Как ваши дела? Вы работаете? — Да-да! Как же иначе! Да… — Голос в трубке зазвучал с усиленной бодростью. Так ему было легче, он больше успевал. Визжала она из озорства. Очевидно, он не спал. Они ссорятся. «Все-таки он позер, — думал Вадим, неприязненно глядя на Козельского. За рекой, на аэродроме, весь день гудят моторы. И вот… — И, блеснув в темноте зубами, он вдруг сорвал шапку с головы и широко взметнул ее в сторону. Из университета был уволен один профессор, известный своими передовыми взглядами. И надо было к тому же, чтобы реферат «вышел за рамки». Я ему звонил. Они вошли в столовую. Она подбежала к нему. Так я вас понял? — Так. — Другая? Да очень простая, — он сощурил на Палавина упрямые угольно-черные зрачки. Зато он видел, как с тем же вопросом любопытные подходили к Палавину и тот что-то длинно, охотно объяснял им. Приехали поздоровевшие, обветренные, с мужественным загаром на лицах и гордые своим превосходством перед остальными студентами, проводившими каникулы в Москве. Он был в своем вечном лыжном костюме, но с галстуком, не сводил с Лены глаз, счастливо улыбался, поддакивал, и лицо его, покрасневшее, даже немного потное от волнения, показалось Вадиму неуместно восторженным и глупым. — Это устарело. Просто мы никогда не говорили начистоту, и вот пришлось — впервые за много лет. — Мы это дело размотаем, я тебе обещаю! Идемте, Вадим Петрович! В бюро рационализации их принял пожилой, лысоватый инженер, рисовавший за столом акварелью какую-то диаграмму. Теперь, когда он закончил работу, которая требовала напряжения ума и воли, составляла дневной его труд и развлечение, — теперь он с отчетливостью понял, что эта работа не нужна ему. Оля объясняла: — Это заводской дом отдыха светится. Палавин усмехнулся: — Народ безмолвствует… Наклонившись к Вадиму, Оля спросила тихо: — А вы будете выступать? — Нет. — Это которую критику? Которую тут на стенке повесили? — Ференчук решил вдруг, что выгодней всего излить свой гнев на художника, и повернулся к Вадиму: — Вы тут в галстучке расхаживаете, карандаш за ухом, а люди вторые сутки ватника не сымают, дома не ночуют! Вам что, тяп-ляп — и намалевал! Тоже труженики! Один при завкоме кормится, теперь другого какого-то нашли! Карикатурщики, дух из вас вон… — Ференчук запахнул телогрейку и быстро пошел прочь.

Только второй раз я оппонировать не буду. Они ревут не умолкая. Это беда начинающих — вы пьянеете от бытовых мелочей, мемуарного хлама, анекдотов.

— Ты его переделай, Семен, как советуют, — сказал Балашов. Но затем дело пошло не так гладко и быстро.

— О ком ты?. Ну, а что он еще делает? — Еще?. Зачем пересдавать? — удивленно спросил Вадим, ровно ничего не поняв. :

— Все разговоры, собственно, уже бесполезны.

— Белов здесь? Выйди-ка на минуту! Вадим оделся, уложил спортивные штаны и тапки в чемоданчик и вышел в коридор. — Наконец-то! Вадим, отчего так долго! — громко воскликнула она, энергично снимая с него шапку и отбирая портфель.

— Если я говорю — я зря не скажу. Так? Это надо делать обдуманно, иметь прочные основания.

«Только, говорит, не думайте, что я из-за этой дурацкой „молнии“ старался. Лицо его потемнело. Сколько раз до войны видел он эти башни и ели и этот гордый дворец, видел зимой и летом, на солнце и под дождем, из окна троллейбуса и с набережной, — сейчас у него такое ощущение, словно он видит все это впервые. Я ж тебя понял — сначала ты очернил его, как мог, а потом учуял, чем дышит собрание, и сделал сальто. Я не смогу. — хором вздыхают зрители. Курить будем в перерыве». И то нехорошо, и это не так, и нас, мол, на мякине не проведешь. Эта встреча на родине после войны, знакомые места и люди, оживившие полузабытые воспоминания детских лет и юности, — все это как будто вновь сблизило их. Живем в казарме. — А ну? — Ты помнишь, у нас при клубе кружки были? Муз, драм, шах, изо — это при тебе. — Ты еще вспомнишь эти слова, Белов, — сказал он негромко и ушел не оглядываясь. Увидев Вадима, он бросил мяч и подошел. Она быстро пошла вперед и взяла под руку Лесика. — Ну? — нетерпеливо спросила Оля. Вот в чем дело… Мне так хотелось в этом году на лесонасаждения! Там сейчас самая ответственная работа.

— Поздравь меня, старина! — сказал он, улыбаясь. — А это кому? — спросила вдруг Люся.

— Что значит «мне интересней»? Что за вкусовщина? У нас здесь научное общество, а не «Гастроном»! Мы учиться должны, работать!. — Красивая. У него не было никакого желания рассказывать, он только устало отвечал на вопросы. — Даже удивительно — член бюро, и такой пирог! Ниночка, ужасно вкусный, ты мне потом все на бумажке напишешь… Перед самым новогодним тостом пришли Спартак с Шурой.

Или захотелось, знаешь, польстить себе, проверить: как, дескать, я тут, любим по-прежнему? Ведь он должен был понимать, как трудно мне порвать с этим, отойти, как я старалась забыть обо всем, раз и навсегда… И, конечно, он понимал, что мне больно оттого, что все это опять начинается и опять так же бессмысленно, бесцельно… И вот, — ну, Вадим, мы взрослые люди, так что… словом, мне показалось, что у меня будет ребенок. :

Старые немецкие картины, появившиеся в эти дни на городских экранах, возмущали Мусю не меньше, чем поведение «этого Ференчука».

Но для того чтобы знать людей, понимать их, надо обладать способностью перевоплощения. — Правильно, надо его проучить.

— В ранних стадиях необходима резекция легочной доли. Шамаров покачал головой: — Нет, не стану переделывать.

— Так. Он не сумел бы остаться спокойным и неминуемо наговорил бы лишнего — того, о чем следовало говорить не на таком вечере и не теперь. Лагоденко, Рая и Нина Фокина сидели на скамейке возле реки, смотрели в черную воду, где отражались огни многоэтажных домов набережной и редкие апрельские звезды, разговаривали вполголоса о волейболе, о скорых экзаменах, о лете… За спиной тихо шумел парк, ветер доносил порывы музыки с большой эстрады. Вид у него глубоко штатский и праздничный: летний костюм кремового цвета и сандалеты из белой кожи. — Да-да, я полное собрание приобретаю… — Ах, вот как? — заинтересовался букинист. Так же как я о тебе. — Видишь, катается… Ну вот и мое имение! Они поднялись по высокому крыльцу на пустую застекленную веранду со следами валенок на полу, образовавших мокрую дорожку, с кучкой наколотых дров возле бревенчатой стены и прошли в дом. И радостно и грустно от этих встреч… Недавно на хоккейном матче Андрей встретил Пашку Кузнецова. — Что у вас во втором? — спросил Козельский. — Есть такой профессор Андреев. Сергей полулежал в кровати, курил и, томно сощурив глаза, смотрел на Лену, которая что-то оживленно рассказывала о Третьяковке. Консерватор! — выйдя из Бриза, возмущенно сказал Балашов. И когда Вадим вошел в эту большую комнату, которая казалась тесной от книжных шкафов, от огромного рабочего стола, загроможденного книгами, бумагами, какими-то металлическими деталями, когда он сел в просторное, жесткое кресло перед столом, ему показалось, что он попал совсем в другую квартиру, в другой дом.

Берег скрылся из глаз, старая лыжня исчезла… Вадим почти не различал Олю в темноте и только слышал скрип ее лыж и мягкие удары палок.