Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат права детей и подростков

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат права детей и подростков", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат права детей и подростков" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Нет, отец был суровый человек, требовательный до придирчивости, не умевший подлаживаться ни к кому и ни к чему. Сизов идет к своему столу и, рывком отодвинув кресло, садится.

Надо сделать перерыв. — Вот я говорю, человек сразу становится неприятен. Должны выиграть. Несколько человек заговорили сразу, вперебой: — Что ж, это общество — для избранных? — Да прав он! Слишком нас много… — Ну и хорошо! — Чепуха, не в количестве дело! — А кто будет отбирать, не Палавин ли?. — Ну ничего, пустяки… Идем! Взяв Вадима за руку, она повела его за собой. Дней восемь — десять пойдет на доработку, переписку, и работа будет закончена. Но хорошо уже то, что он что-то понял и вернулся в институт; с его самолюбием это было не просто сделать. — Плевна, Болгария… — сказал Рашид тихо. Отец его уехал навсегда в другой город, на Кавказ… Через три недели после этого экзамена по алгебре началась война. Он был высок, ходил быстро, голову с гладко зачесанными назад седоватыми волосами держал гордо, подбородком вперед — и казалось, на всех, даже на людей выше его ростом, он смотрит сверху вниз. На фронте много простых вещей я понял совсем по-новому, глубже. Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить.

Оставить меня!» — Не знаю, не знаю… — повторила Лена, вздохнув. Они вышли на площадь и ждали у перехода, пока пройдет поток машин.

Он часто вспоминал об Оле, и последние дни все чаще.

Как всегда, в первое мгновение перед большим залом и десятками обращенных к нему ожидающих лиц он почувствовал робость. Он знал, что в этот поздний час там еще никто не спит, жизнь в полном разгаре, а накануне экзамена — тем более.

Спартак вздохнул, сжал голову ладонями.

— Кого жалко? — спросил Вадим, обернувшись к ней. — С чего бы это веселье? У столика появился вдруг Алеша Ремешков, которого все называли Лесик, — долговязый кудрявый парень, весельчак и острослов с третьего курса.

Но они все же немного успокоили его, потому что он уже давно заметил: в последнее время мама стала говорить тише, а иногда ее голос вдруг срывался и звучал необычно звонко и резко.

Подошел Спартак в новом черном костюме и ярком галстуке, торжественно ведя под руку Шуру. — Совсем молоденькая, а уже десятый класс кончает! — с гордостью говорил Рашид.

Сразу же, не откладывая на вечер… Но ведь у Лены «вокал» по средам и понедельникам, а сегодня — вторник? Когда Вадим и Сергей, миновав сквер, вышли к бульвару, их кто-то сзади окликнул. Ой, скорее! Кто-то начал торопливо, глотая слова, пересказывать «Обрыв». — Я прошу двадцать пять минут. :

Тот медленно, вразвалку, засунув руки в глубокие карманы своего просторного, мохнатого пальто, подходил к троллейбусной остановке.

— Что? Отказываешься отвечать комсомольскому бюро? — спросил Спартак после паузы. По тому презрительному выражению, которое появилось вдруг на Мусином лице, Вадим понял, что они пришли наконец в заготовительный цех.

Секретарь факультетского партийного бюро профессор Крылов, молодой, светловолосый, с энергичными блестящими глазами, похожий скорее на заводского инженера, чем на профессора, крепко пожал Вадиму руку.

— А кто виноват, что такое положение создалось? — низким басом, глядя не на Сергея, а в сторону председательского стола, спросил Лагоденко.

Слух у Вадима был неважный, и все-таки он пел, и по временам даже довольно громко. Вот, а потом… — Он вздохнул. И тогда Женя Топорков в удивительном, цирковом прыжке догоняет мяч уже далеко за площадкой и, падая на живот, подымает его высокой свечой.

Сначала обсуждали подготовку к зимней сессии.

Через полчаса он уже был в санитарной машине, в кабине шофера. А при чем тут карьеризм? — А при том же. — Начало, товарищи, положено! — говорил он с необычайной торжественностью. Формалист он, кладовщик от науки — вот он кто! — Да с чего ты взял? — возмущался Федя. Как мама? Вадим сказал, что мама сильно болеет. Нет, вовсе не трогала. Вадим растерянно сошел за ней следом. Стало тихо до утра. Но Вадим сказал упавшим голосом, что пойти с ней не может — он ведь должен присутствовать на бюро. Завтра они пойдут с Сергеем в Третьяковку. Он собирался выбросить карандаш в форточку, но, смягчившись, бросил его Маку на кровать. — Можно. Но Оля вдруг ударила лыжной палкой по ветви, и на Вадима обрушился снеговой сугроб. Вспомнил? Ну и принесла вот… Сережа, ешь с хлебом, что за еда без хлеба? Он хмуро смотрел на мать и не видел ее, углубленно думая о своем. И мы докажем свою точку зрения на ученом совете, с конспектами его лекций в руках. Сам Станицын, высокий седовласый старик, сидел на стуле почти возле сцены: он плохо слышал и, приставив к уху ладонь, улыбался и качал головой. Не надо говорить неправду. Шеренга за шеренгой проходят мимо, взявшись под руки, юноши и девушки — белокурые и темноволосые, смуглые, скуластые, бронзоволицые, дети разных народов. Он протянул Лене ее портфель, который до сих пор держал в руках. Все эти едкие эпиграммы, мгновенные разящие каламбуры, остроты, анекдоты он припас под конец своего доклада. Продолжая разговаривать, Лагоденко ловко откупорил вилкой портвейн, мгновенно разделил яичницу на три части и нарезал толстенными ломтями сыр. — самодовольно усмехался Сергей. — Интересно, о чем же? О том, как я просил у тебя шпаргалку на экзамене? — Ладно, нам пора идти. Вадим чувствовал, как с каждым глотком обжигающего густейшего напитка входит в него тепло и охватывает его, словно облако. Как только Палавин почувствовал, что дела у Козельского плохи и никакой пользы от него больше не получишь, а скорее неприятности наживешь, — тут он сразу захотел быть в первых рядах разоблачителей Козельского, рвался выступать на учсовете и так далее. Это художник фальшивый, подражательный, и картины его напоминают не жизнь, а театр.

Нет! — продолжал Палавин спокойно и как бы с удивлением пожал плечами. Но меня интересует одно: скажи, ты тоже веришь всем этим ярлыкам? — Каким ярлыкам? — Которые нацепили на меня.

Нет, пусть сначала пройдут по заводу, посмотрят, им же интересно… Опять раздался звонок. Все чаще штрафные, и судья то и дело свистит.

«Почему он кружится? — думал Вадим, напряженно вглядываясь в светящуюся точку. Это действительно… Да, да, да…» — А вы бывали в Вене? — спросил Вадим. :

Голос его звучал слабо, почти невнятно.

— Если и не слышал, то догадался. Лесик, Нина и Мак Вилькин пошли вперед. И эта часть Москвы, являвшаяся по существу окраиной, никак не была похожа на окраину — скорее можно было назвать окраиной те кривые, узкие улочки, что остались кое-где в тылу новых кварталов, хотя они и были к центру значительно ближе и составляли теперь городское ядро.

Студенты и так загружены… — Товарищ Пичугина, не надо нас пугать! — говорил Спартак, свирепо выкатив свои черные круглые глаза.

— Тоже манера — всем привешивать ярлыки! А я не скучный? А ты не скучный? Каждый человек чем-то скучен, чем-то интересен и смотря для кого… — Нет, Андрей определенно скучный. В коридорчике перед проходной комнатой, где помещалась общежитейская кухня, его встретила Рая Волкова. Он молча и независимо шагал рядом с Вадимом и долго не решался вступить в разговор. — Во-первых, ты не знаешь ее, — сказал Вадим. Тонкое, — сказала Лена, — хотя для мужчины это не главное. Ее присутствие уже начало тяготить Сергея. Траншея между тем постепенно засыпалась. — Теперь это не важно. Попутно выведены образы комсорга, начальника цеха и некоего снабженца дяди Яши, выступающего в роли злого духа и зачинщика всех конфликтов между влюбленными. — Мало что… Читал меньше, да понимаю больше! — Нет, вы не правы, Батукин! — сказал Вадим, вставая. Во-вторых, мы проводим традиционное мероприятие по встрече Нового года. И трагизм их страданий в том, что, борясь за свою любовь, они боролись за жизнь. Его давний знакомый работал в губернском отделе народного образования. — А идеологию, Боря, не только впитывают.

Вадим увидел вдруг Мусю — диспетчера цеха Она подошла к нему, осматривая его с ног до головы, и, поздоровавшись, спросила удивленно: — А вы… вас тоже пригласили? — Да, конечно, — сказал Вадим, улыбнувшись.

— То было другое дело. И он злился на себя и на запаздывающий автобус, на бюро погоды и на то глупое и отвратительное чувство стыда, которое охватило его. Берег скрылся из глаз, старая лыжня исчезла… Вадим почти не различал Олю в темноте и только слышал скрип ее лыж и мягкие удары палок.

— У вас весело? — Она опять засмеялась. Понимаешь? — Андрей будет защищать Лагоденко? — Защищать-то, пожалуй, он не будет, но он начнет говорить о Козельском. Ведь все это москвичи — его земляки, к которым он вернулся сегодня после пятилетней разлуки. :

— Подозревают рак легкого. — Что ты, Мак?! — воскликнула Лена со смехом. — Наверное, я не все еще поняла как следует. Потом сказал, тряхнув головой: — Хорошо.

— Кто? — Ну кто — многие… Андрей Сырых, его дружок. Студенты, сидевшие сзади, конечно, повскакали с мест, и получился веселый переполох.

Вера Фаддеевна еще спала, пока он возился на кухне и на цыпочках курсировал из кухни в комнату и обратно, то и дело забывая что-то в буфете.

Вышли на мост, там было ветрено, промозгло, и все шли сгорбившись, наклонив головы, пряча лица от ветра в поднятые воротники. По-моему, эта повесть нехудожественная. Бражнев замер на корточках, с нелепо вскинутыми руками. — Ну хватит болтать, — строго сказала Шура, румяная от смущения. — Что? Запасным? Вот сейчас надену белые боты и побегу запасным, — выговорил Палавин после секундного замешательства. И вот он идет по Москве. Впрочем, нет, она сказала это негромко, обыкновенным голосом. — А все-таки? — А все-таки два месяца назад. А когда он спускается на набережную, к нему подходит молодой парень, скуластый и черноглазый, тоже в гимнастерке и сапогах, и спрашивает с виноватой запинкой: — Случайно не знаешь, друг, как в Третьяковскую галерею пройти? — Как не знаю! — почти кричит он, чему-то вдруг очень обрадовавшись. Почему он не может меня уважать, несмотря на все наши конфликты? Может, вполне! — Но можешь ли ты его уважать? — спросил Мак. Исключили его — и правильно сделали. Но Вадим чувствовал, что все-таки большинство студентов относится к Палавину с меньшей симпатией.

На войне он увидел свой народ, узнал его стремления и характер и понял, что это его собственный характер, собственные стремления. Он должен был молчать. — Я объясню.