Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат политическая система ее функции

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат политическая система ее функции", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат политическая система ее функции" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Интересно, что это за посольство?» Однако, сев за стол ужинать, Вадим не стал ни о чем спрашивать. — Изволь все съесть! Винегрет — принудительный ассортимент! Он испортится.

Сразу же, не откладывая на вечер… Но ведь у Лены «вокал» по средам и понедельникам, а сегодня — вторник? Когда Вадим и Сергей, миновав сквер, вышли к бульвару, их кто-то сзади окликнул. — Я, Михал Терентьич! Хотел узнать — здесь ли вы, — сказал Андрей смеясь, — помню: «папаш» не любите, без требований гоняете! Сейчас забегу к вам… Ребята, идите, я вас в цехе найду! Еще на первом этаже, когда поднимались по лестнице, слышно было тяжелое гудение работающего цеха. Вадим коротко повторил ему рассказ Вали Грузиновой. Часто уезжала в далекие командировки — в поволжские колхозы, в Сибирь, на Алтай. — А твой метод, кстати, иногда сказывается, — все же заметил он добродушно, — когда материала не хватает, идут цветистые фразы, знаешь — пена, пена… — Пена? — удивленно переспросил Сергей. Куда бежишь-то? — Я из больницы. Лена сидела рядом с Вадимом и, положив локти на спинку переднего стула, задумчиво слушала. Уже две недели лежала Вера Фаддеевна в больнице, в диагностическом отделении, а врачи все еще не могли поставить окончательный диагноз. Но они вспомнят друг друга, очень скоро! Брусчатка Красной площади отливает раскаленной синевой неба.

Ну, идемте! — Сейчас должны прийти за «молнией», — сказал Вадим. — Валя с готовностью опустила голову и, когда он закурил, спросила: — Как мама, Вадим? — Спасибо, все как будто идет хорошо.

Но один мгновенный взгляд, который он бросил на Вадима, — не злорадный и не торжествующий, — один взгляд вдруг открыл Вадиму, что Палавин встревожен.

Через десять минут. Подплыл, схватил меня за руку, а я хохочу. — Ты слышишь? Андрей? — Что тебе? — Я спрашиваю: ты передавал Вадиму приветы от меня? — Какие приветы? Не помню.

А он так и не понял тогда, что это первый раз в жизни его обняла девушка.

— Честное слово, это без умысла. — Парадокс! Всех лечу, а сам болен неизлечимо. — Это же лес… Оля замолчала, отвернувшись от него и глядя в сторону на бегущие по улице машины.

Так же как я о тебе. — А вы где учитесь? — спросил Вадим. Он смотрел снизу вверх в ее улыбающееся лицо, которое отчего-то еще больше потемнело — от смущения или от мороза? — А ты, оказывается, сильный… Ну, до свиданья! До послезавтра! — Лена! Но она уже вбежала в подъезд и на лестницу.

На площадях Революции, Манежной и Пушкинской день и ночь стучат топоры плотников — там сооружаются веселые новогодние базары. И точно так же ты не знаешь ни Спартака, ни Андрея, ни этого дурака Лагоденко, фаршированного морскими словечками… — Молчи! Или… — сказал Вадим таким голосом, что Палавин вдруг замолчал.

Телефон им уже поставили, но еще не включили… Занятия литературного кружка в этот день происходили в комитете комсомола. А в небе, над праздничным городом, высоко-высоко летит невидимый самолет — между звезд медленно, деловито пробирается красный огонек… — Нет, мы встретимся, — говорит Оля тихо. :

Опять к ним подъехали мальчишки и демонстративно закрутились возле самой скамейки. — Профессор, мы же говорим о реализме! — А Диккенс? — Диккенс явился позже.

Его же все любят… А это, кстати, скверно, когда человека все любят. — Я не люблю только, когда меня гладят против шерсти. Все уже усаживались за стол, и кипела та шумная суетливая неразбериха, когда одному не хватает стакана, у другого нет вилки, третьему не на чем сидеть, и он садится с кем-то на один стул, и после первого неудачного движения оба летят, под общий хохот, на пол… — Явление десятое, те же и Вадим Белов! Где музыка? — закричал, вскакивая с места, долговязый Лесик.

— И упорный чудак! Хоть бы раз в жизни сказал: «Ну, не прав был, сболтнул зря…» — Это верно. Кроме того, Вадим забыл, какие у Ференчука волосы, да и есть ли они вообще.

Вот я, например… — За себя спокоен, — подсказал Андрей, подмигивая.

Он вышел за дверь и уже на лестнице услышал — а может быть, ему показалось? — голос Лены: «Сергей, ну, а ты свободен или тоже на бюро?» Тот что-то ответил, и оба засмеялись.

В первый день апреля из Москвы уезжала студенческая делегация в Ленинград.

Представителя райкома Вадим знал: он часто бывал на экзаменах. Внезапная, горячая волна нежности отнимает у него слова. В институт он решил не идти. Лагоденко с видом полного недоумения развел руками и расхохотался: — Ну — Андрей! Теперь он окончательно растерялся! Нет, он все-таки у нас странный человек… — И убежденно тряхнул головой: — Страннейший. Вадима это не огорчило, даже наоборот — ему показалось это хорошим признаком. Надо положить маму в больницу, тщательно исследовать. В поэзии все должно быть точно. Да что не удалось — провалилось… Доклад получился настолько вялый, примитивный, что Вадим, читая его, ужасался: как мог он так написать?! Все эти «простые и понятные» фразы и обороты, которые он так долго, старательно сочинял, теперь казались ему главным злом: именно они-то создавали впечатление серой, унылой примитивности. Служил! Шестнадцатилетний мальчишка… Теперь на особняке опять, как и до войны, вывеска: «Детский сад № 62». Слова Белова — только слова. Что это за цех, спрашивается, где и дрели и пневмомолоты? Нет у нас такого цеха. И Сергей заговорил о необходимости перестройки, о школярстве, кустарщине, о лишних людях и прочем. Должны выиграть. Возле кино «Ударник» река не замерзла. Было очень весело. Я должна поговорить с Вадимом, и после этого ты все узнаешь. Во всей этой фразе ему были понятны только три слова — «звук треснувшего горшка». — Хожу, знаешь, с утра по букинистам. Занавес еще не поднят. С разных сторон разговоры: о зимней сессии, которая вот-вот, о соревнованиях по боксу, о последнем романе Федина, о том, что Трумэн все же лучше Дьюи, о Новом годе, о Курильских островах, о мухе-дрозофиле, о любви и о мясных тефтелях. — То, что я искал годы! Книга о Ринуччини, поэте и балетмейстере.

Через несколько дней Вадим в составе новой, только что сформированной части отправился на Второй Украинский — танковым стрелком-радистом. 13 августа.

— Ну, вот и пришли! Мама не спит, ждет меня. Он превозносил его начитанность, остроумие, знание наук и искусств, его характер и практический ум, и хотя сам Вадим уже начинал понимать, что берет лишку, и тревожно предчувствовал в этом разговоре смутную опасность для себя, он почему-то не мог остановиться.

Он сказал это с такой твердой убежденностью, что Вадим, не выдержав, рассмеялся: — Ух, какая самоуверенность! Даже завидно. По-видимому, я ошибался. Вот и сейчас он подсекает что-то в воздухе решительными косыми взмахами ладони. Он как раз надеялся, что ребята не дождутся их и уйдут. :

По мере того как Спартак Галустян с напряженно-суровым лицом докладывал обстоятельства дела, в зале становилось все шумнее, тревожней, шелестящей волной прокатывались удивленные возгласы и перешептывания.

Были все старые школьные друзья из нашей компании. — Мне нужно, — быстро сказал Сергей, пряча книжечку в карман.

Понял? А я, правда, много таких зубов пораскидал, черт меня… А теперь я не хочу… — Если ты в чем-то убежден, — разгорячившись, перебил его Вадим, — считаешь себя правым — надо доказывать, бороться! Ясно? А не бежать куда-то в глушь, в Саратов, помощником капитана! — Ха, бороться!.

Что такое? Никак не пойму. Несколько человек заговорили сразу, вперебой: — Что ж, это общество — для избранных? — Да прав он! Слишком нас много… — Ну и хорошо! — Чепуха, не в количестве дело! — А кто будет отбирать, не Палавин ли?. — Нет, вы шутите, — сказала Оля, засмеявшись, — а я спрашиваю серьезно. — А почему, собственно, ты не успеешь? — спросил Сергей. Зачем же весь курс тянуть назад? — Конечно, — говорит Вадим. В дверь постучали. 4 — Когда я вижу, что на моей лекции засыпает студент, я повышаю голос, чтоб разбудить нахала! — вдруг слышит Вадим гремящий бас. Андреев чуть обернулся, показав Вадиму один черный выпуклый глаз, молча кивнул и вновь склонился над умывальником. Январь летел незаметно, казалось, в нем и было всего шесть дней — дни экзаменов. — Ты-то, ясно, будешь Леночке подпевать. Выпуклые глаза Валюши изумленно расширились. Не волнуйся — все скажу на бюро. — Это что? Опять начинается… — Да, да, не хожу! — ворчливо повторил Лагоденко. Не правда ли? Все закивали, и Палавин авторитетно высказался: — Недурно. Куда бежишь-то? — Я из больницы. — От него главным образом, но и от нас тоже. За десять дней он исписал своим бисерным почерком сорок страниц, а до конца было далеко.

Зато он видел, как с тем же вопросом любопытные подходили к Палавину и тот что-то длинно, охотно объяснял им. Да, если в него не вглядываться, очень трудно понять… — Слушай… — Спартак вдруг вскочил на ноги.

— Сережа! — сказал Саша, подойдя к брату. » По дороге Вадим спросил у Лагоденко: — Как твоя тяжба с Козельским? — Что? Ах, это… Давно уже выковырял из зубов. Лесик, ставший после Лагоденко старостой комнаты, отчитывал Мака за то, что тот очинил карандаш прямо на пол.

— Что ж, желание скромное. — Ты помнишь мою книгу «Тень Достоевского»? — Достоевский… При чем тут Достоевский? — с досадой поморщившись, говорит Сизов негромко. Я восемь лет в комсомоле и комсомольскую дисциплину знаю, — говорил он устало и приглушенно, и это казалось странным, потому что все привыкли к его пушечному капитанскому басу. :

— Садитесь, товарищ, я кончился, — сказал он, вежливо улыбаясь, — пожалуйста, до свиданья! — Чудесный малый этот Ли Бон! — сказал Кречетов, глядя ему вслед.

— Зачем я тебя позвала? Ты, может быть, удивляешься… — Да нет, говори. А потом… Ты помнишь, немцы подкинули к Будапешту одиннадцать дивизий? — Да, да, да! Как будто припоминаю… — Ну вот, и мы рванули, значит, обратно к Будапешту.

— Ивана Антоныча с Козельским даже сравнивать нельзя! — А сдавать? А сдавать как? — Девочки, вы не правы, — говорит Лена. — Какое дело? Надолго? — Десять минут, конечно, не устроят.

Я Ивану Антонычу сдал. Может быть, и ничего не выйдет. — Это ЦИС, — объяснил Андрей. Долго стояли Вадим и Рашид перед этой страшной картиной. Десять минут назад окончилась последняя — шестая лекция. — Я такой… — повторил Вадим, усмехнувшись. — Чем же он ценный, ну-ка? — спросил Лагоденко, усмехнувшись. Вторая игра пошла живее. Так должно быть, так будет. — Тридцать восемь? — спросил Сергей удивленно и с некоторым замешательством и, стараясь скрыть это замешательство, вдруг расхохотался: — Да, конечно!. Здравствуй, Петр Савельевич… Нет, ничего не говорил… Ну… Сколько тебе, двух человек? Ладно, вечером на партбюро… Нет, сейчас не могу… Я ими не распоряжаюсь, все! Вечером, да! — Он бросил трубку. — Может быть, из ваших приятелей кто-нибудь живет в общежитии? — Есть ребята. Он наткнулся вдруг на изображение многоколонного дворца, который показался ему очень знакомым. — И в Ленинград он не поедет. Как будто он стал меньше ростом и — самое страшное для него — впервые показался смешным. Конечно, я виноват, что пустил тебя с ней одного… Вадим взял Андрея под руку, собираясь что-то ответить ему, и вдруг расхохотался.

— Может быть. Был уже пятый час, и начинало смеркаться. Обе команды попеременно обгоняют друг друга. И на долгие месяцы затихало Борское под снегом. — Ломился по лесу, как медведь! Что вы за меня уцепились? Игра окончилась.