Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат по теме борьба с курением

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат по теме борьба с курением", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат по теме борьба с курением" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И действительно, исход ее оказался неожиданно счастливым. — Только не вздумай, что я ее посылал. — Я вас не узнаю.

— Ты понимаешь? А у Сережи дед умер от туберкулеза. Он даже не заметил Палавина, который сидел на скамейке в конце коридора и беззаботно любезничал с хорошенькой секретаршей деканата Люсенькой. Таков был Петр Лагоденко, бывший командир торпедного катера, а теперь студент третьего курса и рядовой комсомолец. Гам он аккуратно освободил книгу от газетной обертки и поставил ее в шкаф. — Что получил? — Персоналку. Люди из переднего ряда стали оборачиваться на Лену, одни с любопытством, другие осуждающе. — Владимир Ильич говорил, что «в основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма». — И что это вообще за трагический тон? Ну — четверка, ну и что? — Ах, ты не знаешь — что? Ты не знаешь, что персональная стипендия не дается студентам, имеющим четверки? И я пересдам! Сегодня же договорюсь с Сизовым и после сессии пересдам. Последние десять дней он вовсе не работал над рефератом. — Я не терплю обыденщины, золотой середины. В конце мая она сдает последние экзамены и в июне начнет работать. — Это все фокусы. И она очень одобряет Сергея, потому что Валя эта, по ее мнению, для него не пара.

Июльское солнце плавит укатанный уличный асфальт. А вы, оказывается, совсем молодой! — сказала она неожиданно.

— Вот твое знание людей! — торжествующе шептал Сергей.

— Нет, ты определенно пьян! Или ты очень удачно перевоплотился в пьяного. И если мы станем его спрашивать, он будет отвечать, наверное, именно так. Он улыбается им в ответ, и ему кажется, что все эти люди — его старые знакомые, он просто немного забыл их за пять лет.

В институте Станицына любили — человек он был очень знающий, авторитетный, но отличался предельным мягкосердечием и рассеянностью.

И Вадим понял, что убеждать Шамарова переделывать рассказ бесцельно, да и не нужно. — Тройка? — растерянно проговорила Галя. И здесь подзаработать! — Идиот, что ты кричишь на весь институт? — злобно зашипел Палавин.

— Заладила тоже: «счастлив, счастлив»! Надо выяснить сперва, что такое вообще счастье. Палавин сказал, что все было так.

Она взяла Вадима за руку и быстро повела за собой. Я перевоплощаюсь. И все же вытянул на четверку — помнишь? Книжки в руках не держал. Несравнимо легче, чем в первые дни и месяцы. И вот уже объявляет судья: — Четырнадцать — тринадцать. И он уехал, а я остался с революцией, с Россией! И я низкопоклонник! — Не юродствуй, Борис! Я повторяю, что в низкопоклонстве мы тебя не обвиняем.

— Надолго? — На год, полтора… Она снова замолчала. Теперь он был первым в очереди. Вадим ни разу еще не был в пятом классе — он занимался с шестым и восьмым. :

Рабочий класс! Шутишь? От рабочего класса никак нельзя отрываться. Вопросы морали, молодежной этики — все это важнейшие вещи, и они касаются нас с тобой кровно.

Школа, которую он прошел на войне, научила его ценить простые вещи — мир, работу, книгу, научила его каждое дело свое делать основательно, честно и видеть в нем начала новых дел, предстоящих в будущем.

— Дима, что ты там ищешь? — спросила вдруг Вера Фаддеевна. Только Лена как-то связывала меня с той жизнью… Одна Лена! Да, я люблю ее, люблю по-настоящему, Вадим… Это началось с пустяков, а теперь уже другое, серьезно, Вадим… Да, с ней мне было немного легче.

— Воображаю, что Сережка нарассказал про меня! — смеется Вадим.

Потом его начало вдруг клонить в сон и даже показалось, что он уже спит. Приглядевшись, Вадим заметил рабочих у станков и в дальнем конце цеха множество людей, стоявших близко друг к другу, — это были слесари, работавшие за длинными верстаками.

Голос его звучал слабо, почти невнятно.

С каждым годом менялось в Москве понятие о «хорошем районе». Только маленькие отцовские часы со светящимся циферблатом горели на стене наподобие светляка. Очень уж криклив, назойлив, и застенчивость, я бы сказал, не его подруга. — Смешной… все-таки он смешной. У нее был несильный, но мягкий, приятный голос она называла его, кажется, «лирическим сопрано» , и пела она… да, пела она хорошо. Ему неожиданно захотелось попасть сегодня в кино. — Вы знаете, этот разговор для меня неожидан! — сказал он, когда Вадим кончил. На субботу, — сказал Вадим на другой день, подойдя к ней в коридоре института. — Глупости, сын, конечно… Вадиму не хотелось сегодня рассказывать Вере Фаддеевне о своих отношениях с Сергеем, в которых действительно за последнее время произошла перемена. Наконец все уселись, и девушка с первого курса, конферансье, объявила о начале концерта. Однако Палавин, сидящий рядом с Вадимом, всю лекцию что-то неутомимо пишет. По крайней мере Вадиму, для которого они словно ничтожный осколочек зеркала, не отразивший и тысячной доли его жизни до войны. Это пустяки, к февралю мама, наверное, будет ходить. — Внимание! Фиксирую начало работы! Строительный пафос!. Она сняла с головы шапку и вытерла лоб. Нет, это не крен, а формализм чистой воды. — Гражданин, что вы повисли, как мешок? Расставил тут спину, а сзади люди падают… В троллейбусе возбужденным голосом он объявил: — Мне необходимо на завод. Но ведь ты не девушка, как я уже с грустью отметил… Да… Ты, Вадим, плохо знаешь людей.

— И упорный чудак! Хоть бы раз в жизни сказал: «Ну, не прав был, сболтнул зря…» — Это верно. — Повесть? При чем тут повесть? Я тоже пишу работу об осетинском фольклоре, Вадим тоже что-то делает.

Потому, что сам был обижен и зол на нее. Она в стареньком домашнем платье, из которого давно выросла. Серьезно… А когда я сдам последний зачет, ты уже поправишься. — Вы, наверное, не рады, что к нам приехали? Почему-то он не мог вымолвить ни слова и только кивал.

Подошел автобус, но Лены еще не было, и Вадим пропустил его. :

Первая игра проиграна со счетом пятнадцать — шесть.

— Вот ты говоришь, что тебя обвешали ярлыками. Однако ему пришлось прибавить шагу, потому что Оля все удалялась.

Так было прежде, в глухие времена.

Он видел, как мама шутила и улыбалась через силу и, вдруг побледнев, начинала негромко кашлять, а потом лежала мгновение с закрытыми глазами. Наконец подъехал большой вместительный «ЗИС» с белыми от мороза окнами, в которых, как проруби в замерзшей реке, чернели продутые пассажирами воронки для глаз. Эти ресницы начали вдруг моргать, опустились, прикрыв глаза, и Лена покраснела. Да, он хочет заменить Рашида — тот сильно устал. — Не вспомню вот — где… — Что-что? — Козельский нагнулся к книге и снисходительно рассмеялся: — Ну, голубчик, вам это вспомнить будет довольно трудно! Это венский рейхсрат, великолепная постройка в новогреческом стиле. Так что не волнуйся. И в эти часы Ольга Марковна была весела, насмешлива, любознательна, с молодым увлечением принимала участие в играх и спорах. Когда он вернулся, его старый товарищ был уже заметной фигурой в учено-литературном мире — он сотрудничал в десятке учебных заведений, в журналах, издательствах, юбилейных комитетах, выступал с публичными лекциями, имя его с солидной приставкой «проф. И в этой тьме — гуденье, глухое, натужное, беспрерывное. Руки его мерзнут, и он сует их все глубже в карманы пальто. Аз, Буки, Веди и так далее.

— Домой? — спросила Оля, вмиг перестав улыбаться. Потому что она и в жизни сухая педантша, Козельский в юбке, и по жизни ходит с красным карандашиком.

А Леночка только встала, спала после обеда. И я бы сказал, мужественно. — Я не знал, что вы ее пригласили. Но он и сам вынимал их, у него тоже никогда не было спичек. “ И упивается-то он не Гоголем, а звуками собственного голоса. — Ты же в сборник не попадешь! — Ну, не попаду.

— Сеню Горцева за аккуратность, а тебя, Вадим, за то и за другое вместе». 22 Литературный кружок на заводе было поручено вести Андрею Сырых и Вадиму. Хлеб, колбаса и кусок сливочного масла лежали на газете посредине стола, и все по очереди, одним ножом, мазали себе бутерброды и подцепляли колбасу. :

А недавно я перечитывал «Отца Горио» и встретил это словцо, девиз Растиньяка: «Пробиться, пробиться во что бы то ни стало!» У него это в конце концов получилось не плохо… — Вадим взглянул на Палавина искоса и усмехнулся.

Читаю — а я сначала не сообразил, что это статья Сергея, не знал его фамилии, — да, действительно какой-то резвый студент упредил меня! Нет, плагиата здесь не было.

— Я бы с удовольствием, Вадим, но я сегодня занята. А разве так должно было быть? Разве его любовь — если она была настоящей любовью, мужественной и простой, той единственной, о которой столько написано и передумано на земле, — разве она должна быть помехой, мучительством? Где-то у старого писателя: «Любовь — это когда хочется того, чего нет и не бывает».

— А почему он именно к тебе подошел? — спросил Мак. Или… Нет, он начнет, наверное, вспоминать их совместную жизнь, школьные годы, Васильевский остров. Поля работает отлично и вскоре побеждает Толокина в соцсоревновании. — Я не принадлежу к числу поклонников Лагоденко. А во-вторых, это неверно, ложь! Он выписывает на дом все толстые журналы! Я знаю, видел! Да как может профессор русской литературы… — Выписывать-то он выписывает, — перебил его Лагоденко. Вероятно, они кружились на одном месте. В этом ровном небесном свете терялись краски, оставались одни полутона и общий на всем налет дымчатой голубизны — одни дома чуть желтее, другие чуть сероватей. Спартак сел рядом с Вадимом на стул. Прием давно окончен. Но ему пока не хочется говорить о себе. Это на «Библиотеке Ленина» есть переход. Днем должны были состояться финальные встречи боксеров, а вечером — волейболистов.

Пять лет не спрашивал он деловитой московской скороговоркой: «На следующей не сходите?» И когда он теперь спросил об этом, голос его прозвучал так громко и с таким неуместным ликованием, что стоявшие впереди него пассажиры — их было немного в этот будничный полдень — удивленно оглянулись и молча уступили ему дорогу.