Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат по технике безопасности волейбола

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат по технике безопасности волейбола", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат по технике безопасности волейбола" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Но это, вероятно, к лучшему. Ну, прощай. Это было странно похоже на приподнятое нервное состояние перед экзаменами. В оркестре что-то зазвякало и зашипело — очевидно, изображался поезд, потому что сцена представляла собой вокзал.

Он не терпит ничьих советов и замечаний, каждое свое решение считает окончательным и безусловным. — Вот. Вот жизнь была! Оба рассмеялись, весело взглянув друг на друга. — Сережа-а! — кричат зрители. — Ты покажи ребятам комсомольскую газету, — сказал Андрей, когда Кузнецов повесил трубку. Он свернул в сторону и быстро исчез за деревьями. Она вскрикивает и улыбается, глядя в его испуганные глаза. Вылитый Петр Андреевич! Вадиму приятно это слышать — ему хочется быть похожим на отца. По другую сторону Козельского сидел Сизов и о чем-то беседовал с незнакомым седым мужчиной в золотых очках, вероятно представителем министерства. Лицо его без очков стало совсем отроческим и кротким. Думаю. Оглядев всех и выбрав почему-то Лагоденко, он спросил у него с шутливой строгостью: — А скажите, молодой человек, как у вас Сырых учится? — Хорошо учится, — ответил Лагоденко. — Зачем моя? Это вот его работа, художника, — сказал Гуськов улыбаясь и кивнул на Вадима. Кузнецов взял Андрея под руку. Это вы называете положительной оценкой? — В некотором роде. Оля неожиданно сворачивала в стороны, вдруг пропадала за густой чащей молодого ельника, и Вадим угадывал ее только по треску сучьев да торопливому скрипу лыж.

В дальнем углу сидел на койке Мак Вилькин и, разложив на коленях доску и шахматы, решал шахматную задачу. — Это справедливо.

Подожди минутку! По-моему, это неплохо, с комодом.

— У тебя, Сережка, просто талант какой-то! — искренне говорил он другу. Он падал так густо, обильно и тяжело, что казалось, это падение сопровождалось глухим поднебесным шумом.

Значит, у меня есть какие-то достоинства, верно ведь? — сказал Сергей, подмигивая.

— Оля! Стойте! — крикнул Вадим и сразу захлебнулся снежным ветром. В институт он решил не идти. — Протри окуляры, потные же… — Дело в том, что я хочу отложить завтрашнее обсуждение. Сам я кончаю диссертацию на эту тему. Холодный душ критики очень в таких случаях помогает.

Эта весна была необыкновенной. Хоть и левой, а сам… Вадим улыбался, слушая оценку Палавина со спортивной точки зрения.

На подоконнике две легкие, трехкилограммовые гантельки и рядом пузатая, с длинным горлышком бутылка коньяка.

— Мал еще. — Ну ничего, сколько есть. — Не знаю, не знаю… Во всяком случае, конечно, Сырых претендует вполне по праву. Я говорю «нашей», потому что хотя я еще не вступил в общество, но думаю вступить, и меня это дело кровно задевает. :

По-видимому, я ошибался. — Рак легкого? — переспросил Вадим, бледнея. Изредка теперь на улице, в трамвае или в метро на встречных эскалаторах наскочит Андрей на кого-нибудь из заводских.

А тот каждую минуту становился другим. Его же все любят… А это, кстати, скверно, когда человека все любят. У Сретенских ворот он поднялся: — Ну, будь здрав! Мне тут сходить.

Она хорошая девка, а выйдет замуж — будет красавицей. Но… — Вера Фаддеевна осторожно взглянула на Вадима.

Тонкое, — сказала Лена, — хотя для мужчины это не главное.

У вас есть какие-нибудь вопросы? — У меня? Больше нет… — Муся растерянно покачала головой и отошла. Первыми выступали гости — молодые болгары, студенты Московской консерватории.

«Вот я уже ревную. А это восковое дерево, над которым мой брат издевается.

Ведь здесь живет Лена, здесь она завтракает по утрам, торопясь в институт и поглядывая на эти часы в круглом ореховом футляре, и вечером сидит за чаем, и лицо ее — смугло-розовое от абажура, здесь она играет на пианино, читает, забравшись с ногами на диван — вот так же сидит она в институте на подоконнике, поджав ногу… И Вадиму никуда вдруг не захотелось уходить отсюда — зачем этот глупый театр, что в нем? — он с радостью отдал бы оба билета Альбине Трофимовне, лишь бы остаться здесь, побыть хоть немного с Леной вдвоем. Послезавтра. Это было необъяснимо и всякий раз неприятно поражало Вадима. — Которые ты, кстати, не считаешь недостатками. У нее, видишь ли, характер тяжелый, со здоровьем что-то неблагополучно и потом — семья неинтеллигентная… — Мама, она мещанка. Очень быстро счет становится пять — пять. Обязательно найдите это место! А главное, будьте смелее, делайте обобщения, не копайтесь в пустяках. — Твоей жизни. Он ничего не записывал и, прищуриваясь от трубочного дыма, все время смотрел на Сергея, стоявшего за кафедрой. Впервые Оля так надолго уехала из дому, и эта поездка произвела на нее неизгладимое впечатление. — Ты же в сборник не попадешь! — Ну, не попаду. Днем неожиданно пришла Люся Воронкова. Он ходил быстрыми шагами по коридору, сложив крепко сцепленные руки за спиной и нахмуренно глядя в пол. Ослепленный, задохнувшись от неожиданности, он рванулся вперед и на ощупь поймал шерстяной свитер. Хотя человечий, конечно, поинтересней. Несмотря на всю свою добросовестность, Нина Фокина так и не могла ясно доказать, почему «замысел повести остался, пожалуй, в общем и целом неосуществленным». — Вы же на занятиях, ей богу. Огромное помещение, ярко залитое электричеством, было почти сплошь уставлено станками. Первая игра проиграна со счетом пятнадцать — шесть. — Ну ничего, пустяки… Идем! Взяв Вадима за руку, она повела его за собой. — Сегодня я проверял себя. Вот ты говоришь, что он зазнался. Они делали приседания, сгибались в поясе, и Лагоденко рычал на Мака: — Дыхание соблюдай! Раз — вдох… понял? Раз — вдох… В комнате, при электрическом свете, Вадим увидел, что бедный Мак совсем замерз, тело его покрылось гусиной кожей.

Став поодаль, чтобы его не задела стружка из-под резца и брызги эмульсии, он громко спросил у токаря: — А где вы живете? Тот, взглянув удивленно, ответил: — Я? На Палихе.

— Лена, но мы пойдем на что-нибудь серьезное? — На что-нибудь серьезное? — Лена помолчала, остановившись на ступеньках, и вдруг сказала весело: — Ну безусловно, Вадим! Как только сдадим коллоквиум, пойдем хотя бы в Большой.

С сосен посыпались снежная пыль, сухая хвоя. Он снял с головы картуз с большим козырьком, быстро почесал затылок и огляделся. Мы вчера в общежитии очень долго толковали о нем. Вполне, — сказал Лагоденко. Москва стремительно разрасталась, перепрыгивая через свои прежние границы, и не только на запад, а во все стороны, и это удивительное смещение окраин наблюдалось повсюду. :

А все же… мало человеку одних друзей.

Или захотелось, знаешь, польстить себе, проверить: как, дескать, я тут, любим по-прежнему? Ведь он должен был понимать, как трудно мне порвать с этим, отойти, как я старалась забыть обо всем, раз и навсегда… И, конечно, он понимал, что мне больно оттого, что все это опять начинается и опять так же бессмысленно, бесцельно… И вот, — ну, Вадим, мы взрослые люди, так что… словом, мне показалось, что у меня будет ребенок.

Дальше все случилось, как бывает в романах.

Групорг Пичугина между тем распространялась о том, что «практически невозможно доказать, что поведение Палавина с этой женщиной аморально. И сам Спартак Галустян — тот Спартачок, с которым он лазил в трусиках по горам, ел дорожную простоквашу, спорил о Блоке и Маяковском, тот упрямый и обидчивый юноша с тонкой мальчишеской шеей, которого он всегда считал значительно менее знающим, начитанным, опытным в жизни, чем он сам, — вдруг показался сегодня Вадиму новым человеком, умным и прозорливым, достойным настоящего уважения. Думал о будущем своем кружке, о людях, с которыми суждено будет познакомиться, а может быть, встретиться вновь. Разговор идет крупнее — об отношении к жизни. Очевидно, он в самом деле волновался перед встречей с Козельским. — Конечно. Я еще целый месяц учил. — Кто там кроме Козельского? Сизов, Кречетов, представители министерства и райкома партии. И сам Вадим вдруг растерялся, пораженный той адвокатской ловкостью, с какой Палавин сумел защитить себя и одновременно выставить его, Вадима, в смешном свете. — Идем? — Да, идем. Наконец я еще раз всех благодарю и особенно товарищей с завода и, так сказать, принимаю все к сведению. Хитер старик! — Почему хитер? — спросил Лагоденко.

И вот я слышал доклад, какой наш поселок станет через пять лет. — Нельзя сказать, чтобы он готовился к английской контрольной! — весело и певуче сказала Марина и засмеялась.

Потом его перебивали голоса, смех, кто-то стучал ладонью по столу. Вошла Лена Медовская и с ней две девушки из тех, что были на новоселье, и какая-то нарядная полная дама с меховой муфтой. Корпуса, трубы, всевозможные постройки, пристройки и надстройки из кирпича, металла и дерева — все это было слито друг с другом, связано невидимой, но могучей и нерасторжимой связью.

— Что ты, Вадим! — Сергей даже привстал испуганно. А после уроков они занимались «закалкой воли»: ходили по каменному парапету набережной, расставив руки для равновесия. А почему? Потому, что слушать было очень скучно. Пошлют тебя куда-нибудь за тыщу верст, где одни степи, к примеру, или тайга непролазная, рыбаки, охотники, рабочий люд — и ни одного литературоеда вокруг. :

Он покорно стоял в проходе и хлопал, безучастно глядя на артистов, которые со страшно озабоченными лицами убегали со сцены и тут же возвращались, скромно и сладостно улыбаясь.

На горизонте огни клубились, переливались, как фосфоресцирующая морская волна, и дальше — там тоже были огни, но их уже не было видно, и только светлой стеной в небе стояло их мощное зарево.

— А все-таки? — А все-таки два месяца назад. — В чем дело? — спросила она строго. — Все это как-то не так. — А пирог с вензелями Нина пекла! — объявила Галя Мамонова и засмеялась.

— Да, да! — продолжал Спартак воодушевляясь. Прошу вас, — он протянул зачетку. — Пожалуйста! Раздевайся, Вадим! Очень хорошо, что зашли, — воодушевленно откликнулась Ирина Викторовна. — Тебе направо? — Ты не проводишь меня? «Конечно, провожу! О чем ты говоришь?» Это были настоящие слова, которые ему хотелось сказать, а вырвались совсем другие слова, поспешные, жалкие: — Лена, извини, я чего-то устал… Она смотрела удивленно. Лена хватала его за руку от смеха. Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания. Общий разговор сам собой прекратился. Вдруг она спросила, подняв голову: — Дима… А что ты сегодня собираешься делать? — У нас курсовой вечер. Ничего, кажется… — сказал Вадим, хмурясь и предчувствуя, к чему клонится разговор. Велено печку растопить. Он был высок, ходил быстро, голову с гладко зачесанными назад седоватыми волосами держал гордо, подбородком вперед — и казалось, на всех, даже на людей выше его ростом, он смотрит сверху вниз. Значит, у нее все-таки был эксудативный плеврит. А может, в кино махнуть? Н-да, задача… В это время дверь открылась и вышла Лена, взволнованно-пунцовая, с блестящими глазами. Когда стало тише, студент задумчиво переспросил: — Какое море? — Да. Но меня интересует одно: скажи, ты тоже веришь всем этим ярлыкам? — Каким ярлыкам? — Которые нацепили на меня.

У нас тут не судебное следствие. — Тогда другое дело. Заметно оживился и Сергей Палавин — Он уже не заговаривал о своем выходе из общества, активно выступал на заседаниях и, по собственным его словам, «как проклятый» сидел над рефератом.