Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат по литературе на тему золотой век

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат по литературе на тему золотой век", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат по литературе на тему золотой век" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Ноги у нее были худые, с острыми коленями. Вадим закуривает, а Андрей снимает очки и делает вид, будто поглощен их протиранием.

— Это почему? — спросил Спартак. К нему сейчас же бросилась Валя. — То, что он карьерист, это, между нами, весьма вероятно. На листе бумаги Вадим быстро записал некоторые даты и имена по поэме Некрасова. Кому из них дадут — это решит ученый совет. — Он и вырос-то здесь, на заводе. Что замолчали? — сказал Медовский, аппетитно разжевывая огурец и улыбаясь. Оба были людьми в институтских масштабах выдающимися, оба любили быть во главе и на виду. Туберкулезный институт помещался на тихой старинной улице за Садовым кольцом. Самой яркой, вызывающе красивой среди них была Лена. Это смутное раздражение и мешало Вадиму говорить с Лагоденко начистоту: за что-то осудить, а с чем-то согласиться, ободрить спокойно, по-дружески. — Ха! Тара-тина, тара-тина, тэнн! — Батукин воинственно рассмеялся. Потом кто-то из танцующих задел ее, она свалилась на пол, и еще кто-то мимоходом отбросил ее под рояль. А он смотрит вслед и улыбается счастливо и изумленно: подумать только, завтра и он пойдет в Третьяковку! А если захочет, то пойдет и сегодня. В троллейбусе он попросил билет до Кировских ворот. — Вот видите, я не виноват.

Только не надо ограничиваться словами. И комсомольцы такую деятельность развили, — а ты мне ни слова и не сказала.

Нет, он не узнает Вадима.

— Почему вы неурочно веселитесь? — удивился Спартак. Вдруг он вскинул трубку мундштуком вверх и выпрямился. — Ну-с, бал окончен? — спросил Медовский.

Ах, нехорошо, безнравственно! А что безнравственно? Что нехорошо?.

— А здесь я вас покину, — сказал вдруг Андрей. — Да… Бороться я не умел. Москва. По мере того как Спартак Галустян с напряженно-суровым лицом докладывал обстоятельства дела, в зале становилось все шумнее, тревожней, шелестящей волной прокатывались удивленные возгласы и перешептывания.

И я решил, что настоящее счастье будет тогда, когда я приеду в Москву и поступлю учиться в московский институт. — А ты, поэт великий, опять норму не даешь! Прошлую неделю было выправился, а теперь снова здорово? — А я, может, в многотиражку пойду работать, если хочешь знать… — проворчал Батукин.

Вадим на секунду смешался, но затем сказал спокойно: — А я считаю, что это заслуга русской литературы. Да ты забежал бы, Андрюха, что же ты? — Да, да, я вот обязательно на днях забегу.

Вы успеете. Обернувшись на бегу, он вдруг кричит весело: — Вадим Петрович, а машина-то времени — наша! — и размахивает над головой флагом. :

Учила меня танцевать. Аккуратная красивая девушка в красной форменной фуражке медленно, точно отдыхая, шла по самой кромке перрона и внимательно разглядывала свои новые туфли.

Писал в редакцию молодой кузнец Солохин. — Так… Он соблазнил девушку, обещая на ней жениться. — К тому времени, я думаю, у тебя насморк пройдет.

— Это устарело. Пусть Вадик занимается пока один, потом они будут продолжать вместе. До свиданья, друзья! — До свиданья, Борис Матвеевич! — хором ответило несколько голосов.

Но, понимаете, я нахожу в ней как раз те маленькие открытия, которыми я гордился! И как раз те несколько новых соображений, о которых я просил Сергея не упоминать, — они здесь же, в общем, чужом тексте… Да… Я, конечно, расстроен, мой профессор тоже.

Чей-то густой, сытый бас — кажется, того толстогубого старшекурсника, что сидел рядом с Каплиным, — проговорил: — У французов есть совет для таких темных случаев — шерше ля фам.

На улице они простились. Зачем же весь курс тянуть назад? — Конечно, — говорит Вадим.

Слазьте, пока дверь открыта. Я не мог бы близко дружить с ним, стал бы зевать через два дня. — Хватит, побывал. Сергей уже несколько минут нетерпеливо ерзал на месте, чиркал что-то карандашом в блокноте и наконец попросил слова. Человек он, по моему, очень способный, но, верно, трудный, часто и заносчивый бывает, и грубый, и, как говорят, от скромности не умрет. Я успею. — Ты знаешь — очень хорошая! И такая жалость, что она Сереже не пара. До свиданья! И Саша на цыпочках, но очень быстро побежал по залу. Как началось, с чего? Что уже сделано? Курите! Вадим рассказывал долго. — Правильно! Лучше и не придумать. — Да, повесть… Интересно? — Думаю — да. Ведь он должен был приехать в коммунизм, а попал в какую-то древнюю Грецию, даже еще хуже… Полтора года назад, когда Рая Волкова была агитатором во время выборной кампании, она подружилась с одной из своих избирательниц — Валей Грузиновой, тоже студенткой и своей ровесницей. — Считайте, что меня нет. Нет возражений у членов бюро? — Нет, нет. Такие вещи надо делать с размахом. — А почему так поздно звонишь? Мы же в восемь условились. И я возмущен тем, что бюро комсомола находит возможным под видом обсуждения моего, так сказать, общественного лица выслушивать эту нелепую сплетню. Надо было ехать на троллейбусе и потом на метро. — Он обещал сказать тебе. — Ты понимаешь? А у Сережи дед умер от туберкулеза. Это был тренер-моралист. Но один мгновенный взгляд, который он бросил на Вадима, — не злорадный и не торжествующий, — один взгляд вдруг открыл Вадиму, что Палавин встревожен. Она сейчас же сняла трубку. Ему трудно говорить с Козельским. — Ну ничего, сколько есть. В завкоме Вадиму сообщили, что Кузнецов на партбюро, а студенты давно ушли.

Тебе это просто необходимо — на кого похож стал, кикимора зеленая! Ну хоть на два денька, а?» Нет, он не мог и на два денька уехать из Москвы.

А ты слушал — и верил-успокаивался… Как это было давно! Теперь все наоборот… Как это незаметно и быстро, это… жизнь… — Она как будто засыпала и уже заговаривалась во сне. И ему захотелось сказать, что следующий доклад он наверняка сделает лучше, намного интересней, гораздо интересней.

Тебе стыдно признаться в своей вине». Никаких трудностей, кроме обычных экзаменационных, для него не существовало. Вадим посмотрел на художника, который стоял в стороне, несчастно покраснев и закусив губы, и подумал, что он, должно быть, неплохой и добрый парень. :

— Что вы так смотрите? — удивленно спросила Оля.

И среди них грандиозный подарок Москве и всей молодежи страны — новое здание университета на Ленинских горах. — Значит — нет. — Учиться? — Шамаров недоверчиво усмехнулся.

А теперь, видишь, и не скажут мороз, по радио-то, а массы, говорят, воздуха вторгнулись… Массы какие-то, с морозу не выговоришь… Оттого и вся путаница.

Была гадкая сцена… Сначала он что-то объяснял, врал, конечно, оправдывался… Мать тоже, наверное, несла чушь, растерялась, а Женька кричала на него. Так было очень долго. Это была тихая, серьезная девушка, очень начитанная, хорошо знавшая театр, музыку. Вадим услышал одну фразу, громко сказанную Сергеем: «Но почему вы-то не можете?» Козельский заговорил что-то еще тише, мягче и в таком тоне говорил очень долго, без перерыва. — На метро? — изумленно произнес Аркадий Львович. Его смуглое, с круглыми скулами лицо казалось худым, как после болезни. Вероятно, кое что в этой критике было правильным. Они остановились посреди улицы между встречными потоками автомобилей. — Какой дурак, а? Ой, дурак же… Самого Лагоденко в общежитии не было. — Это когда же, через сорок лет? Сергей не ответил, уклончиво покачав головой и усмехнувшись с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, брат, ты ничего не понял, и объяснять тебе, видимо, бесполезно». Благосклонно принимая поздравления, Палавин говорил со скромной и несколько кислой улыбкой: — Они там здорово сократили, покалечили. Из-за чего-то он повздорил с Сергеем? Да, было.

Он еще держался прямо, говорил громко, еще острил и воинственно каламбурил, но это был другой человек.

Но Спартак был непроницаем, сидел подчеркнуто выпрямившись, положив на стол сцепленные в пальцах смуглые узкие руки. В сущности, мы вторгаемся в интимную жизнь человека.

Вера Фаддеевна была рада тому, что Новый год она встретила вместе с сыном. Москва начинала жить по-весеннему. В прошлом году он три месяца охотился за этой книгой, рыскал по магазинам, договаривался, предлагал кому-то обмен… В магазинах он часто встречал людей, продававших книги, и ему всегда почему-то было жаль их и немножко за них стыдно. :

Не выходит из дому, злющий, тощий, курит без конца — одну от другой прикуривает.

Козельский подчеркнуто серьезно и внимательно расспрашивал о плане реферата, о материалах, которыми Вадим пользовался, и назвал несколько полезных книг, о которых Вадим не знал. Прошло полчаса или час, а вьюга не прекращалась.

Поет, как тетерев на току, и ничего вокруг не слышит, кроме своей песни… Вадим бегло оглядел других слушателей.

— С Леночкой Медовской? — Да, да. И все они были счастливы этой теплой апрельской ночью, все они любили кого-то и были любимы, и у всех впереди была весна, первомайские праздники, летний отдых со знойным солнцем и речной свежестью — все, все прекрасное было у них впереди… Педагогическая практика в школе подходила к концу. — Тем лучше. Вот ты говоришь, что он зазнался. Он все время поглядывал в сторону заводских ребят, еще надеясь, очевидно, на их поддержку. Цветов было много, они стояли в разнообразных горшках на подоконнике, на шкафу, на столе, а некоторые даже были подвешены на веревочках к потолку. А в морозном воздухе подъезда остался томительный, нежный запах ее духов, который — Вадим теперь знал это — может держаться очень долго, если с ними обходиться умело. — Внимание! Фиксирую начало работы! Строительный пафос!. В комнате остался неубранный праздничный стол, запахи вина, мандариновых корок и сладкий, ванильный запах пирога. Один — ноль, только и всего. — Как гадко, глупо!. — Я, например… ну, ревнивый к чужой удаче, самолюбивый в какой-то степени, гордый. Аз, Буки, Веди и так далее. Вадиму казалось, что, переселившись в общежитие, он будет дальше от матери, в чем-то неуловимо изменит ей.

Один том Вересаева уже вторую неделю. Ну, до свиданья! — До свиданья, — тихо сказала Рая. — Так будет спокойней. Их было немного, все сели, и остались еще свободные места.