Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат по информационным технологиям в науке и образовании

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат по информационным технологиям в науке и образовании", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат по информационным технологиям в науке и образовании" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Это не выглядело так: бесцеремонно, немножко демонстративно? Не выглядело, да? Ну ладно… В общем, я, конечно, доволен.

— Не думай, что я плачу из-за несчастной любви. — Я уезжаю в Севастополь, Дима, — сказал он неожиданно. — Сергей хлопнул себя по карману и подмигнул Вадиму. — Когда вы даете прокладку? Ференчук поднял на Мусю серые, безразличные от утомления глаза, потер широкой рукой лоб и сказал: — Барышня, не надо брать меня за горло. Вадим сел на табурет, наблюдая, как Андрей возится с дровами, спичками и бумагой. Вместе со всей командой он выбегает на площадку, теперь на другую, где играли в прошлый раз химики. Надо помнить об этом. — Я думала очень долго — и решила… Да, в Сталинградскую область. Исчезли две девушки, попрощался летчик и ушел в соседнюю комнату спать. — Сейчас ноль часов пятьдесят минут. Я его очень люблю, но подумай сама — нам же его сдавать! Этот фейерверк, сравнения, импрессионизм какой-то… — Да, да, Люся, правда! У меня пальцы отнялись… — Лекции слушают мозгами, а не пальцами, — говорит Нина Фокина, плотная, широколицая девушка в роговых очках. Андрей разговаривал с Балашовым. Значит, так: куча прокладок — это такие тонкие колечки, Ференчук сидит на куче и считает ворон.

Сережа заходит ко мне играть в ма-чжонг. А во-вторых, это неверно, ложь! Он выписывает на дом все толстые журналы! Я знаю, видел! Да как может профессор русской литературы… — Выписывать-то он выписывает, — перебил его Лагоденко.

— Это не бывает так просто, сразу… — Почему же сразу? — тоже шепотом и растерянно спросил Вадим.

Лагоденко молчал, сосредоточенно обкусывая мундштук папиросы. Мы уж тебя ждали, ждали… Подойдя к нему ближе, она спросила тихо: — Отчего ты не переоделся? — Я прямо с завода.

Вина было много, но он не пьянел.

Пойдем быстрее, а то Андрей уже на холмах, наверное, а мы здесь. — Мы заблудились, — она вдруг тихо рассмеялась. И находились быстро и в общем правильно. — Нельзя перебивать. Да, кстати! Ведь Веру Фаддеевну положили в ту клинику, где Валя работает.

Поздно вечером позвонила Рая Волкова и велела Лагоденко немедленно идти домой, если он не хочет опоздать завтра на поезд.

Ну хорошо, увидим. — Ты очень хорошо рисуешь. Танцевать он выучился, но не любил это занятие и предпочитал наблюдать за танцующими или — еще охотнее — подпевать вполголоса хоровой песне. — И вообще все это… как-то… — Мак умолк в замешательстве и вздохнул.

Он был обижен тем, что Вадим только кивнул ему при встрече, а не остановился и не познакомил его с Леной. Это раз. Отрывной календарь, весь исчерканный заметками. — Это взято из жизни? — спросил Вадим. Еще в начале его выступления в комнату вошли Федор Андреевич Крылов и Левчук и сели позади стола бюро. :

— Если там кончилось все сравнительно благополучно — ведь так? — стоит ли подымать целую историю? Я вот сомневаюсь… — Что значит — сравнительно благополучно? — Ну, без особых последствий, без драм… Вадим усмехнулся, закрывая глаза.

А я начинаю сомневаться — стоит ли дальше тянуть эту резину? Ты уверен в том, что наше общество на самом деле научное? — Мы должны его сделать таким, — сказал Вадим.

Когда прозвенел звонок, Козельский, точно вспомнив вдруг, оживленно сказал: — Да, кстати! Я недавно перебирал свою библиотеку и наткнулся на прекрасную монографию о Лермонтове.

А я хочу на передовой. Вам понятна моя мысль, Лагоденко? Вот, не ловите меня на слове, а постарайтесь понять: хоть вы и бородаты и, возможно, имеете потомство, но вы еще школьники, вы учитесь.

Он не мог, как другие, в последние минуты что-то читать, писать в конспектах, судорожно запоминать, спрашивать. — Да путаешь ты, не может Сережка засыпаться.

— Я и не собираюсь писать.

— Чтобы получить, во-первых, образование, а затем — поступить в аспирантуру. Ему было неприятно, больно видеть ее обиженной. Вадим расслышал только одну фразу: — Я ж тебе говорил — ты помнишь? Собирая в портфель свои бумаги, Каплин озабоченно кивал: — Разберемся, разберемся… Они ушли вместе с Иваном Антоновичем и Камковой. — Почему, кто? Ну и пусть! — сказала Лена беспечно и заговорила громче: — Знаешь, я хотела, бы иметь много-много друзей, как в этом зале. Он решил говорить мягко и серьезно, хотя слов Лагоденко всерьез не принимал. — Наверно, уж третий раз повторяешь? — Я ничего не успел, — сказал Вадим. Я вот, Лагоденко, не понимаю, как ты мог, военный человек, позволить себе такую выходку с профессором? Неужели надо учить тебя, бывшего командира, лейтенанта, такой простой вещи, как дисциплина? Да неважно, как ты относишься к Козельскому! Совершенно это неважно!. — Надеешься получить заниженную норму? Лена покачала серьезно головой. В завкоме Вадиму сообщили, что Кузнецов на партбюро, а студенты давно ушли. Кто-то сказал ей вслед: «Ни пуха ни пера», и Галя немедленно, еле слышным шепотом отозвалась: «К черту…» Когда Вадим вышел, его тотчас окружили толпившиеся у дверей студенты. Хотя мама и не знала всего. — Как хорошо — учиться вместе в школе, потом в институте, потом работать вместе! Он, наверное, настоящий твой друг, — сказала Лена задумчиво. Она ничего не подозревала и любила одного из обманщиков — с бакенбардами. — Это подходяще. — Что-что? — Она вдруг расхохоталась. Новая жизнь пришла с новыми заботами, устремлениями, надеждами. Он опять задумался и на этот раз сопел очень долго.

В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно.

А я слишком вяло с ним спорил. — А, добрый вечер! — сказал Горн, произведя своим огромным телом подобие легкого поклона. Вот посмотришь колорит… Им открыл долговязый белокурый юноша со скучающим лицом, одетый по-спортивному: в ковбойке с засученными рукавами и легких тренировочных брюках.

Вадим собирался уже напомнить Козельскому о книге, но тот сам подошел к шкафу, поднял стеклянную дверцу на верхней полке и достал оттуда объемистый том, аккуратно обернутый в газету. По тому презрительному выражению, которое появилось вдруг на Мусином лице, Вадим понял, что они пришли наконец в заготовительный цех. :

— Инструментальный цех, — кричал Кузнецов, стараясь, чтобы его слышали все.

Мне одно непонятно, Вадим. И потом Сергей технически образован, он работал во время войны техником по инструменту. — Да, с детства, — сказал Вадим, чтобы сказать что-нибудь. А бедра ведь только для пляжа.

Сизов ушел в ополчение, все четыре года он провел на фронте.

Он начал быстро, нарочито громко стуча ботинками, ходить по комнате. — Конечно. Разве ты не видишь связи? — Связь, может быть, и бывает… Но, понимаешь… — Что? — Да вот — скверная история. Веселое было лето!. Подробно объяснюсь. Не знаю, как ты. Он мрачен, с трудом выговаривает слова. Как писать? Это самое важное, а остальное… Остальное уже не суть. Их было множество, они появлялись и исчезали каждую минуту. Был тот спокойный и светлый зимний день, когда солнца нет и оно не нужно — так дурманяще-бело от снега. Разговор так внезапно вышел за рамки литературного обсуждения, что Вадим растерялся и не знал, что ему надо говорить. — Пап, ты мне обещал мясорубку починить, не забыл? — сказала Оля. Рылеева он как раз знает… — А я тебе говорю! И не спорь! — яростно шептала Люся, вцепившись в Вадимову пуговицу и дергая ее при каждом слове. — Да, много времени прошло, — согласился Вадим. Очередь была маленькая, зимняя, — уже не дачники, а большей частью рабочие, ехавшие домой после ночной смены. Раскачивается от ветра». — Не хочу. — Она приятная, — сказал Спартак, помолчав. Сизов встает из-за стола — маленький, широкий, с внезапно побагровевшим лицом.

Вадим в общем понимал причины этой перемены. Конечно, не надо было, сам теперь понимаю. Он вернулся днем из больницы тревожный, взволнованный: главный врач сказал, что сомнений почти не осталось — у Веры Фаддеевны рак легких, и через неделю ее будут оперировать.

Наконец ушел последний человек. Эту страсть грубо и назойливо вмешиваться в чужие дела по праву человека, всегда говорящего «правду в глаза», Вадим терпеть не мог в Лагоденко. Может быть, в том, что я слышал сейчас, кое-что есть… — он умолк на мгновение и, проглотив что-то, что как будто мешало ему говорить, докончил сдавленно: — …От правды.

— Это ж додуматься надо! В Троицкий лес завела, от дома шесть километров! Зачем ты эти представления делаешь? А, Ольга? Оля вздохнула и, подняв голову, проговорила неуверенно: — Я хотела когда-нибудь заблудиться. :

— Медовский? — насторожился Вадим. Кто из них поедет — выяснится в ближайшие дни. Только завтра смотри занимайся! Слышишь? — Он сурово погрозил Вадиму кулаком.

— Да, не просто это — вернуться. По целым часам он выискивает логические ошибки у Толстого; препарирует писателей, как бесстрастный анатом. Молча он злился, называя себя мальчишкой, но преодолеть это дурное и раздражавшее его состояние не находил в себе сил.

Сырых стоит на ложном пути, надо предупредить его со всей серьезностью. Вместо благодарности — вот тебе еще нагрузка, тяни-потягивай… — Сергей, ты же сам говорил, что тебе необходимо бывать на заводе.

Гарик из консерватории, Марик из обсерватории, и еще кто-то, и еще… Главное, один Гарик пришел. Может быть, и так. А? И станешь ты ребятишек учить наукам, а они тебя — пустяковине всякой, простоте, как меня когда-то студент-ссыльный истории учил, а я его — как дроздов ловить, сопелки вырезывать… — У тебя, пап, чай стынет, — сказала Оля, придвигая отцу стакан. Давайте, давайте! Новобрачные поцеловались. Издали. — Ах, вот как! Еще раз? — Лена возбужденно усмехнулась. — Ну да, просто ты не любишь Лагоденко… — Я? Да вот уж нет! — с искренним жаром проговорил Сергей. — Я не опоздаю… Я приеду к вам. — На своих… — повторил Вадим как будто про себя и усмехнулся. А что, ты занят? У тебя неприемные часы? — После долгого перерыва они впервые взглянули друг другу в глаза. Ему стало вдруг скучно, почти тоскливо, но не потому, что он отчетливо понял, что желанный разговор не состоялся, а потому, что неудача этого разговора уже была ответом на мучившие его сомнения. Немного погодя вслед за ним вышла Рая. — Третьего дня я был у Кузнецова. — Мак неуверенно взглянул на Вадима. — Это которую критику? Которую тут на стенке повесили? — Ференчук решил вдруг, что выгодней всего излить свой гнев на художника, и повернулся к Вадиму: — Вы тут в галстучке расхаживаете, карандаш за ухом, а люди вторые сутки ватника не сымают, дома не ночуют! Вам что, тяп-ляп — и намалевал! Тоже труженики! Один при завкоме кормится, теперь другого какого-то нашли! Карикатурщики, дух из вас вон… — Ференчук запахнул телогрейку и быстро пошел прочь.

А Райка должна понимать это и не обижаться. — Вид у тебя не слишком болезненный. Верил. Впрочем, с занятиями у него была своя система, действовавшая безотказно.