Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат по философии проблема человека в философии просвещения

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат по философии проблема человека в философии просвещения", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат по философии проблема человека в философии просвещения" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Может быть, и ничего не выйдет. Если ты считаешь, что зря потратил на меня время, — извини, конечно… А завтра не забудь принести.

— Ты очумел, наверно, — сказал Палавин, нервно усмехаясь. Мне кажется, карьеризм и эгоизм — две стороны одной медали. — Что получил? — Персоналку. Они условились во вторник вечером пойти в кино. Он протянул Лене ее портфель, который до сих пор держал в руках. — Вот Большая гора, — сказала Оля, показывая палкой на лысоватую вершинку, одиноко белевшую среди молодых сосен. Лена и Палавин сидели на диване и вполголоса разговаривали. И потом… так все-таки можно думать, что она и вправду заболела. Ведро холодной воды… Он взглянул на недоумевающего Андрея и рассмеялся. — Я был в таком состоянии тогда, после истории с этой женщиной… моей первой женой… — Неправда! Зачем теперь еще изворачиваться, кривить душой? Ведь… — Сизов смотрит на Козельского в упор. — Я могу хвастнуть, трепануться, — у меня характер такой, не знаешь, что ли? Но если уж я прошу, значит, мне действительно нужно. — Да, — согласился Вадим. Пока Вадим решал задачу и попутно объяснял ее, Саша сидел верхом на стуле и, упираясь в него руками, неутомимо подпрыгивал.

Он был похож на какого-то известного артиста. Можно уйти? — Прощай! — Она щелкнула замком и распахнула дверь. Они вышли на площадь перед вокзалом, и в этот поздний час полную суетливой жизни, залитую светом.

Сообщив тем же деловым тоном несколько подробностей из семейной жизни «Ольги», Люся села в кресло и разложила перед собой тетради.

Солидней будет, — советовал Левчук. — Мы сейчас же идем к директору! — Пожалуйста, — кивнул инженер. Козельский ушел, но большинство студентов осталось в аудитории.

Я серьезно говорю.

— Надо послать Белова, — повторил Палавин, садясь. Да, центр Москвы обозначался теперь только геометрически и символически, определяемый Кремлем и Красной площадью, ибо все коммунальные и городские блага, которые связывались прежде с понятием «центра»: газ и телефон в квартирах, универсальные магазины, театры, кино, удобный транспорт, — все это становилось теперь достоянием всех двадцати пяти «хороших районов» Москвы.

К Сергею она относилась придирчиво. — А где же остальные? — Не смогли приехать, — сказал Вадим.

Лена осуждающе покачала головой. — Для чего? — Помолчав мгновение, Сергей негромко сказал: — Для себя. Очень вам пригодится. Он стал думать о предложении Сергея, о том, как Сергей возмущался его отказом, и о том, что помощь все-таки предложена была из благих и дружеских побуждений.

В третьем часу ложимся… — Ворчун! Кофейная мельница! — Она показывает брату язык и убегает, хлопнув дверью. — Ты один, Сережа? Как твой грипп? — спросила она, кладя портфель. Потом сказал, тряхнув головой: — Хорошо. — Нет, Вадим. :

А ты карикатуру будешь рисовать. Несколько ворон нарисуйте. Лагоденко вспомнил, как он встречал 1943 год на фронте. — Вадим, кстати, давнишний друг Сережи Палавина.

Перед ним вновь был прежний Козельский, и Вадим знал, как себя надо с ним вести. Он в глаза не видел настоящего цеха, он, гражданин индустриальной державы, самой могучей в мире.

— Ну да, мы же брали этот самый парламент. Но Андрей… и все-таки он скучный человек. — Все я виновата.

— Разве так уж очень давно? — Ну не очень, но я по тебе соскучилась.

Бригады Лагоденко и Горцева тоже закончили свои участки, студенты надевали пальто, расходились шумными группами, относили лопаты, держа на плечах по нескольку штук.

Эта повесть очень походила на талантливое произведение и в то же время была насквозь бездарна.

— Распустил себя, возьмусь. Я случайно услышал. — Во-первых, хорошо, что ты пришел сюда. — Я из Бриза всю душу выну, а они мне сделают. Все удивленно оглянулись на него. В конце мая она сдает последние экзамены и в июне начнет работать. — Он прижал телефонную трубку плечом. Видимо, у Белова есть причины, если он не находит возможным здесь говорить. — А раны у меня были пустяковые, только крови много. — Ты?. Устал… А Борис Матвеевич, кстати, этого не заметил. К девяти часам утра весь курс — около полутораста человек — собрался перед зданием института. — Лагоденко! — «Вся рота шагает не в ногу, один поручик шагает в ногу…» На этот раз никто не засмеялся, все посмотрели на Лагоденко. — Ломился по лесу, как медведь! Что вы за меня уцепились? Игра окончилась. — Лена, что ли? — Да нет, постарше. — У меня есть одно добавление к горячей и очень содержательной речи Сережи… нашего уважаемого товарища Палавина, — поправился Козельский, улыбнувшись. Но это не значит, что личная жизнь целиком поглощена общественной, растворяется в ней. Здесь словно вся Россия, великая история родины: вот васнецовские богатыри, дымное утро стрелецкой казни, вот снежная Шипка, и немая тоска Владимирки, и понурые клячи у последнего кабака, и гордое, белое во мраке каземата лицо умирающего. Он, например, не верил, что мы сможем построить метро. Она повернула голову и, не поднимая ее с подушки, молча посмотрела на сына. Возьмите меня под руку. После минутного раздумья Вадим сказал: — Он вернется. Да, он хочет заменить Рашида — тот сильно устал. Андрей и Оля, поспорив немного, решили свернуть в бор. Он видел, как Палавин слушал его, все больше мрачнея, стараясь смотреть в сторону, а потом совсем опустил голову и уставился в пол. Пить и есть он отказался, взял у Лесика хорошую папиросу — именинный подарок — и закурил. — А молодая какая… — Да. Теперь объявление: товарищи, кто хочет приобрести экземпляр нашего сборника — платите два пятьдесят Нине Фокиной! К Вадиму стали подходить студенты, спрашивали вполголоса: — В чем дело? А? — Какая тебя муха укусила? — спросила Нина. — Наоборот, очень хорошая победа! Никто никого сильно не побил, не повредил… Соревнования по боксу продолжались, но пора было идти к волейбольным площадкам.

Наконец она пришла и сообщила, что была занята переездом на новую квартиру. — И так забудем, просить нечего. Ослепленный, задохнувшись от неожиданности, он рванулся вперед и на ощупь поймал шерстяной свитер.

Мне вот тоже… Зазвенел телефон. — Теперь уже поздно. — А о чем же? Или это секрет? — Нет, это вовсе не секрет. Он пока еще твой руководитель, учитель, и ты права не имеешь грубить ему! На фронте за такие вещи — ну, сам знаешь!.

Тренер Василий Адамович, старый волейболист — поджарый, сутуловатый, с расхлябанно подвижным и ловким телом, давал игрокам последние советы и назидания. :

Значит, Ирина Викторовна на меня сердита? — Она очень нервная, — подумав, сказал Саша.

Сев на стул возле кровати, он стал торопливо и бесцельно листать конспект. В то мгновение, когда руку его сжимает каменная рука Командора, он даже видит свое лицо: бледное, искаженное смертельной тоской и страхом.

— Это реферат Нины Фокиной о повестях Пановой.

— Ты еще вспомнишь эти слова, Белов, — сказал он негромко и ушел не оглядываясь. А почему гоголь моголь?. 30 Ночью Вадим просыпается от грозного, катящего волнами грохота — танки! Привычным ухом, по особому прерывистому фырчанию на разворотах он угадывает: «тридцатьчетверки». И ему захотелось сказать, что следующий доклад он наверняка сделает лучше, намного интересней, гораздо интересней. Нет, я хотел с тобой не о вечере говорить. — Здесь я не буду, — повторил Вадим громко. У девушек, да? Я спрашиваю у вас, потому что мой брат никогда не замечает таких деталей. А? И станешь ты ребятишек учить наукам, а они тебя — пустяковине всякой, простоте, как меня когда-то студент-ссыльный истории учил, а я его — как дроздов ловить, сопелки вырезывать… — У тебя, пап, чай стынет, — сказала Оля, придвигая отцу стакан. Прорвались с ходу, вот с этой улицы, а фашисты сидели в большом доме, здесь его не видно, и палили по нашим танкам. Туберкулезный институт помещался на тихой старинной улице за Садовым кольцом.

Мне не нравилось, как он читает, как он все высушивает, умеет сделать из самого живого материала сухую схему, ведомость какую-то… какой-то прейскурант москательной лавки.

Домой не заходил. Конечно. Потом он понял, что по-настоящему любит ее только бедный юноша, аптекарь, который стоял все время в стороне и молчал. — Белов, ты что там примолк? — вдруг обернулся к нему Спартак. Я думал, что лучше поближе… — Чудесно! Я тебе отдам в стипендию — согласен? Ну конечно, он был согласен! — Я так рада, Вадим, — сказала Лена улыбаясь.

Потом он часто бывал здесь с Сергеем. — Вот ты говоришь, что тебя обвешали ярлыками. — Владимир Ильич говорил, что «в основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма». :

Улучив минуту, когда никто не мог его слышать, Вадим сказал Сергею тихо и раздраженно: — Что ты строишь из себя корреспондента агентства Рейтер? — Что-о? — изумился Сергей.

Я делаю из вас ученых и педагогов, а не краснобаев. Впрочем, нет, она сказала это негромко, обыкновенным голосом. Да и, в конце концов, почему он должен молчать, если он внутренне не согласен с ними, в особенности с этой глупой, трескучей Воронковой? И Вадим вдруг поднял голову и, кашлянув, медленно проговорил: — Напрасно вы так думаете.

Потом вдруг Рая увидела его и подбежала. — Я никогда не путаю, товарищ. И комод моей тетушки всегда заперт на все замки и такой же широкий, тяжеловесный… Я никогда не видел его открытым, и мне почему-то казалось в детстве, что там должны быть какие-то чудеса, удивительные вещи.

Вадим вспомнил слова Раи: «Ну как с ним говорить?. И вот Спартак сказал: — Мы должны были рассмотреть сегодня еще одно заявление о даче рекомендации в партию — заявление Палавина. Писать он все равно не писал и не занимался. А мы с мамой не хотим… — Правильно. Реферат Нины Фокиной прошел успешно, и этот успех еще более подстегнул Сергея. Она говорит строго и повелительно, но глаза ее улыбаются. Где температурка? Та-ак… Все Вересаева мучаете? Хороший был писатель, добросовестный. Он в смятении думал о том, каким тупицей, должно быть, он выглядит со стороны. После, после, — торопливо заговорила Валя. И назначили знаете кому? Сережке Палавину!. В лицо пахнуло теплым паром и запахом раскаленного металла. — Но вы должны были по крайней мере дать положительное заключение, — сказал Балашов, угрюмо глядя на диаграмму. Это будет уже пятый. — А ты, Вадим, молчи! — кричит Воронкова, отбегая к своему месту. Бежит через площадь, позванивая, совсем пустой трамвай, — москвичи в такой вечер предпочитают ходить пешком. — Лена, знаешь что? — сказал Вадим порывисто и с неожиданной силой. Может быть, он не пригласил ее, а она хочет пойти? Или же она прослышала о сопернице, о Лене Медовской, и хочет узнать у Вадима подробности? Попросит о каком-нибудь посредничестве? Нет, ввязываться в эти дела он, пожалуй, не станет.

Стало еще шумней, еще тесней, многие уже побывали в буфете и теперь бестолково блуждали по залу, громогласно острили и смеялись.