Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат о чае для 5 класса

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат о чае для 5 класса", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат о чае для 5 класса" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Гости Веры Фаддеевны — их было немного: брат Веры Фаддеевны с женой, сосед Аркадий Львович, одна ее старая подруга еще по Тимирязевке — ушли рано, в начале первого часа.

Сидела-сидела, занимала меня разговорами да так, не дождавшись, и ушла. Через несколько дней Вадим в составе новой, только что сформированной части отправился на Второй Украинский — танковым стрелком-радистом. Вадим записал. Он зевнул и поднялся, чтобы набить трубку. — В зубиле ты понимаешь… — Да, в зубиле я понимаю! — вдруг резко сказал Балашов. Должен быть большой разговор, чтоб все участвовали. Странное зрелище, оно бывает только в праздники — люди идут не по тротуарам, а прямо по середине улицы, по трамвайным путям, а машины движутся так медленно, осторожно, что им впору бы переселиться на тротуар… Двор института переполнен. — По-моему, тоже! — сказал Батукин вызывающе. И трагизм их страданий в том, что, борясь за свою любовь, они боролись за жизнь. Перед ним вновь был прежний Козельский, и Вадим знал, как себя надо с ним вести. Но я не об этом. Другие томились, третьи безразлично покашливали, шепотом беседовали между собой. — Федор Иванович, — настойчиво перебивал Вадим, — значит, все еще ничего определенного? — Да видите, голубчик, я полагаю — плеврит. Вопросы морали, молодежной этики — все это важнейшие вещи, и они касаются нас с тобой кровно.

И теперь только он почувствовал опустошительную усталость, от которой подкашиваются ноги и хочется сесть тут же на землю, а еще лучше — лечь.

— Вадим, а ты, оказывается, наш начальник? — спросила она радостно.

Ди-имка-а! — кричал издали сердитый голос Лагоденко. — Спасибо! — он хватает Вадима за руку и трясет ее изо всех сил. Комитет комсомола был заперт.

Увидев Вадима и Сергея, Ли Бон поспешно поднялся.

Потом все стали говорить с Вадимом по очереди: Лагоденко, Нина, Левчук, Лешка, Мак, Рая… Последним был Рашид: — Эй, Вадимэ-э! Тебе счастье на Новый год! Слышишь, эй? — кричал он весело и потом что-то быстро, с присвистом заговорил по-узбекски.

Человек он трудный, это верно. Высокий, очень сильный… — прошептала Валя. Так что ты мне верни реферат, я переработаю… — У меня его нет с собой, — сказал Сергей.

— Мы читали повесть. — Ничего, на пользу, — проворчал Лагоденко. Ой, хлопцы, какая это была сухомятина, какая смертная тощища! Эти ледяные взгляды, классно-дамский тон! Чуть ли не: положите обе руки на стол, и не сметь смотреть по сторонам… А вообще-то, хлопчики, — Лагоденко вздохнул глубоко и энергично потер руку об руку, — трудное наше дело! И кто его знает, как мы сами-то с ним справимся.

Ведь он должен был приехать в коммунизм, а попал в какую-то древнюю Грецию, даже еще хуже… Полтора года назад, когда Рая Волкова была агитатором во время выборной кампании, она подружилась с одной из своих избирательниц — Валей Грузиновой, тоже студенткой и своей ровесницей. :

— Дай демагогу закурить, — сказал он, примирительно и легко улыбаясь. Никогда. Эй, не загораживайте бригадира! Вадим прошел по своему участку, следя, чтобы каждый мог работать в полную силу, не мешая другим.

— Как, простите? — Значение… то есть русского реализма. Палавин набрал номер, не веря, что застанет Козельского дома.

Маму отвозил. — Винегрета хватит. Траншея между тем постепенно засыпалась. » мелькало в газетах и на афишах. Когда он пришел после перерыва, Лены не было на месте, но уйти без портфеля она не могла.

Раздается звонок, и в аудиторию входит Кречетов с группой студентов, продолжая с ними начатый еще в коридоре разговор.

Вот слушай: иди через Каменный, нет — лучше через Москворецкий мост… И он старательно и подробно объясняет парню, как пройти в Третьяковскую галерею.

Он сказал как мог проще, по-дружески: — Валя, приходи, будет интересно.

Его сведения были трехнедельной давности, но Козельский не мог этого знать и воспринимал их с жадным интересом. А? Вадим? — Ничего, — сказал Вадим. На этот раз он не разыгрывает из себя невинно оскорбленного. И я видел, что вещь слабая, будут ее критиковать. — Я звонил тебе утром, — говорит Вадим. Какая невыносимая жара в комнате! Он потрогал батарею и с отвращением отдернул руку — топят. — О-о! «Надев мужской наряд, богиня едет в маскарад»? Я, кажется, не вовремя, — сказал Сергей, останавливаясь на пороге. Как трудно, оказывается, говорить о простых вещах! Если бы перед ним сидел мальчишка или аспирант-первокурсник… Но ведь этот — седой, проживший долгую жизнь, перечитавший тьму книг, — он сам должен все понимать. Становилось все теплее, и странно кружилась голова, он сам не понимал отчего — от горячего чая или ярких ламп, шума, этих знакомых приветливых лиц, их улыбок и взглядов. Наконец Флобер был продан. А нам надо было к реке. — Ну что ж, подождем недельку… Ведь у вас, кажется, реферат о произведениях Караваевой? — О повестях Веры Пановой, Борис Матвеевич. Вадим подошел к дверям. Вот Максимов, возьмите, — он кивнул на одного из парней, — любую вещь вам нарисует, а меня хоть сейчас убей, я и собаки не нарисую… Когда занятие кончилось, — было уже около одиннадцати, — к Вадиму подошел Балашов и поблагодарил от лица всех кружковцев. Коронный удар Сергея! Мяч вонзается в защитника и застревает у него в руках… Игра идет все быстрей; химики забивают первое очко, но Сергей сейчас же забивает два. — Ну, как хочешь. — И это, по-вашему, не высокомерие, не зазнайство? Это ли, черт возьми, не дьявольская, отпетая самовлюбленность? И вот этот человек, так называемый «друг детства», который всю жизнь, оказывается, меня обманывал, лицемерил, — я думал, что он относится ко мне честно, по-дружески, а он, значит, только «мирился с моими недостатками»! — этот человек смеет обвинять меня в бесчестии, в аморальном поведении! Да разве он может понять всю сложность, всю глубину моих отношений с Валей? Разве может понять он, этот добродетельный уникум, этот достойный член «армии спасения», что разрыв с Валей мне тоже стоил… И мне пришлось кое-что пережить?. Для Сергея сообщение это было неожиданным. От раннего утра до позднего вечера учились курсанты трудным солдатским наукам: шагали в песках по страшной азиатской жаре с полной выкладкой, рыли окопы, учились пулеметной стрельбе, вскакивали сонные по тревоге и шли куда-то в ночь, в степь десятикилометровым маршем, причем обязательно в противогазах.

В раздевалке к нему подошел Сергей. С непривычки у него ломило спину. Исчез куда-то и Сергей, и Вадим один вышел на лестницу курить.

Дело совсем не в том. Написал на бумажке, а он покажет ее где-то, где собираются его бить. Площади города блестели, и последний снег вывозился с улиц на грузовиках-самосвалах.

Хочу найти Сергея, звоню Вале. Я с самого утра вас жду. И точно так же, если подумать, можно установить, «что худого ты сделал» в истории с Козельским, «что худого ты сделал» мне, кому-то другому, третьему. Козельский не уступает, несколько минут длится это молчаливое единоборство, но потом рука Козельского слабеет и отгибается. :

Продолжая разговаривать, Лагоденко ловко откупорил вилкой портвейн, мгновенно разделил яичницу на три части и нарезал толстенными ломтями сыр.

А что Сережка сейчас делает, не знаешь? — Не знаю. А мы с мамой не хотим… — Правильно. Вместо того чтобы обсуждать поступок Лагоденко, мы обсуждаем стиль преподавания профессора Козельского.

— Все равно не выйдет, так и знайте! Я этот экзамен пересдам.

Нина Фокина показалась Вадиму суховатой. По-товарищески, по справедливости, или же со злорадством, стремясь оскорбить, унизить… — Я так говорил, по-твоему? — не сдержавшись, крикнул Вадим. — Какой ужас! — Зачем ужас? Ничего, весело. А свой будешь спокойно писать во втором семестре. Свидетелей нет. Да, вот что! — Спартак вынул из кармана свернутый в трубочку журнал, еще пахнущий краской. Вероятно, он вел себя небезукоризненно. Внезапная, горячая волна нежности отнимает у него слова. — К Новому году обещались, — успеете или как? — Думаю, успеем, — сказал Вадим серьезно, — должны успеть. Диспуты. Еще и ракету над рекой повесили. И об этом не следовало жалеть. Снял телефонную трубку. — Ход конем. — Сами-то сами… — пробурчал Лагоденко. — Но кроме всего прочего… Видите ли, любое высокое поощрение, любая награда даются в итоге какого-то соревнования. Да, я остался в Петрограде. Начнет плакать, кричать, что он не считается с ней ни вот на столько. Вскоре затем собралась редколлегия, в которой Лена по-прежнему заведовала сектором культуры и искусства.

Обе были в спортивных штанах и с коньками. — Я вспоминаю, Дима… — сказала она и снова закрыла глаза.

Избегает острых проблем, споров, а советская литература у него и вовсе в загоне: это, дескать, не научный материал, не дает, мол, «фактических знаний». И здорово же!. — Эх вы, друзья! — раздался вдруг бас Салазкина, который вовсе не знал Козельского, но решил высказаться просто из симпатии к Лагоденко.

— Так надо, чтобы он получился похож. Простой малый, кузнец, но, конечно, не лишенный смекалки. Лена взяла Вадима под руку и заговорила громким, энергичным голосом, так что слышно было всему переулку: — Я утверждаю, — вот слушай, Вадим! — что и Репин и Семирадский были одинаково счастливы, потому что оба они испытали счастье художника, закончившего творение. :

В лицо пахнуло теплым паром и запахом раскаленного металла. Марина сказала ему, что кто-то заметил, как Лена сразу после концерта оделась и вышла на улицу.

Помните, как в детстве, вы всегда вместе уроки готовили. Это не маленький объем. В это время Кузнецову позвонили из инструментального цеха, сообщили, что бригада Шарова закончила всю токарную работу для цеха 5 на неделю раньше срока.

— Вот… И когда я за эти двадцать дней все передумал, я понял, что хоть и здорово мне досталось… да, крепко… но в общем как будто за дело. В прошлом году Валя окончила медицинский институт и теперь работала в клинике.

— И вы проиграли. Последние слова его трудно было расслышать в общем хохоте. А ты не любил ее, я знаю. Я, говорит, предъявлял к вам, конечно, недопустимо высокие требования. Диалоги он произносил на разные голоса, помогал себе мимикой. — Он стоял, прислонившись к стене, и улыбался, глядя на Вадима. — На тебя уже солидная публика оглядывается. Однако Вадим опоздал: сегодня ему почему-то особенно грустно было уходить от Веры Фаддеевны. По целым часам он выискивает логические ошибки у Толстого; препарирует писателей, как бесстрастный анатом. Ты сегодня занята. — Да, и вообще остроумный парень. Ему негде жить, он живет в пустом темном поле, где невозможно дышать — такой там гнетущий больничный запах… Вера Фаддеевна вышла в длинном халате и шлепанцах. В марте я кончаю повесть, мне кажется, она удается. Тут уж началась в полном смысле словесная драка. Пробившись сквозь зароптавшую очередь, он прыгнул в вагон на ходу и уцепился за Вадимовы плечи. 26 Придя на другой день в институт, студенты прочитали на доске приказов следующее объявление: «Сегодня в 7 часов вечера состоится заседание комсомольского бюро 3-го курса. За последнее время между ними установились безмятежные, деловые отношения.

Голос его зазвучал громко и раздраженно, оттого что ему хотелось спать и одновременно хотелось доказать матери свою правоту.