Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на затрудненное прорезывание зуба мудрости

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на затрудненное прорезывание зуба мудрости", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на затрудненное прорезывание зуба мудрости" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

По-прежнему было тихо вокруг. В данном случае также имело место соревнование — пусть своеобразное, молчаливое, без договора, но вполне честное.

Сергей прыгает, бьет с яростным, глухим всхлипом — очко! — Одиннадцать — десять. — Я хочу, чтобы ты забежал как-нибудь послушал отрывки. Память развивается только за счет разума, а разум — за счет памяти. Из университета был уволен один профессор, известный своими передовыми взглядами. «Только бы дойти до леса!» — думал Вадим, уже не на шутку встревоженный. — Вот пошлем тебя на завод, связь с заводским комитетом налаживать. Потом этот сдал, с ногой… «С зубом — Лесик, у него золотая коронка, с ногой — Левчук», — сообразил Вадим. — А ведь в интересное время мы живем! Честное слово, вот вспоминаешь историю — не было еще такого интересного, великого времени на земле, а? Ведь старый мир рушится, трещит по всем швам, а новый — рождается на глазах! Наш мир! Мир мира! Подумать только, может, когда я кончу институт, меня попросят читать русскую литературу… ну, хотя бы в Китае! А? — А меня в Индонезии! — подхватила Марина. Это был высокий, толстый, угрюмый человек, который никогда не улыбался и очень мало разговаривал. А учиться надо на классических образцах, вокруг которых накопились пуды литературы, скрещивались мнения, гремели споры. Тебе это просто необходимо — на кого похож стал, кикимора зеленая! Ну хоть на два денька, а?» Нет, он не мог и на два денька уехать из Москвы.

— Она не придет. Фотография незнакомой красивой девушки на чернильнице. — Чтобы получить, во-первых, образование, а затем — поступить в аспирантуру.

Он играл «третьим» — накидывал Палавину на гас.

— Знал ты человека — всеми уважаемого, стипендиата, активиста, умника, то, се… и вдруг бац! Узнаешь какую-то случайную деталь, один бытовой штрих, и этот человек… Вдруг все слетает, как ненужная шелуха, таланты, эрудиция, то, се.

Чего бы ни касался разговор, он сейчас же вступал в него, овладевал вниманием и высказывался остроумно, веско и категорично — как будто ставил точку.

Зал вежливо откликнулся. Он издевался: интересно, мол, как Палавин нарежет клуппом болт. — Нет, товарищ Пичугина. Но дело в том, что повесть далеко не кончена, что выйдет — неизвестно.

Милый!. — Что же ей досталось? — Надо узнать! Люся, догони ее! Люся Воронкова побежала в раздевалку, но, вскоре вернувшись, сказала, что Лена уже оделась и ушла.

С горы был виден противоположный берег, тускло-белая полоса поля и дальше непроглядная, темная гряда леса, расплывчато-бесформенная в сумерках. — хором вздыхают зрители. — Я говорю то, что думаю. Он сказал как мог проще, по-дружески: — Валя, приходи, будет интересно.

И так не бывает, нельзя, понимаешь? — Она говорила все это шепотом и так мягко и убеждающе, словно разъясняла что-то ребенку. :

— Вадим потряс головой. Он надел ватник и пошел вверх по улице к ларьку с водой. В следующий раз, я думаю, лучше будет. Глядя на нее издали, слушая ее звонкий, спокойный голос, Вадим неожиданно подумал: а ведь она может при желании стать неплохим педагогом! И Вадиму пришло вдруг в голову, что и красота Лены и ее способность внушать людям любовь — то, что казалось ему прежде счастливым, но бесполезным даром, — может приобрести теперь, в ее педагогической работе, совсем новый, неожиданный смысл… После урока Вадим остался в классе, чтобы внимательно рассмотреть классную стенгазету.

Да что говорить! — Ясно, — сказал Вадим. Училище находилось за городом, и сразу за ним лежали голые пески с редкими колючими кустарниками.

После минутного раздумья Вадим сказал: — Он вернется. — Примерно так. Ты не узнаешь? Саша смотрит на Вадима исподлобья и качает круглой, стриженой, будто обсыпанной золотыми опилками головой.

Она сама подошла к нему объясняться, сказала, что в последний момент ее не пустила мама, потому что Лена только-только оправилась после гриппа, и как она маму ни упрашивала — все было бесполезно.

Ну, пускай резерв! А все-таки мы можем больше давать стране, чем даем! У нас уже есть кое-какие знания, опыт — они не должны лежать мертвым грузом четыре года.

У него было молодое загорелое лицо и суровые, устало покрасневшие веки.

Их было немного, все сели, и остались еще свободные места. Только бы поймать его, не упустить, принять на мягкие пальцы и подчинить его дикую волю своей воле, сделав его союзником, а не врагом! Рашид словно переродился, он бьет из любых положений, обманывает, ловко хитрит, и каждый его маневр сопровождается рычанием обезумевших от восторга первокурсников, которые пришли сюда, кажется, в полном составе. Я же знаю, как он с мамой советуется… Да и все остальное — очень уж неблагородно, подленько… Мм, неприятно! — И Спартак быстро, сморщив лицо, точно от боли, почесал голову. Но вот так обернулось, вместо нескольких слов пришлось говорить довольно долго. Глаза застилало потом, щипало. — Я решила еще поработать. Она, очевидно, считала, что чем невразумительней выговаривать, тем будет выходить правильней, и так ворочала языком, точно у нее был флюс. Ему хотелось сейчас же, не мешкая, попрощаться и уйти, но это тоже было неудобно. Хотя, впрочем, говорить об этом я тут не буду. — О вас буду говорить и о Белове… Затем выступили Нина Фокина и Марина. Ему не хотелось рассказывать все даже близким друзьям. Лебедь, рак и щука. — Это вроде общественного смотра? Или викторины? Боже, какие громкие слова — «цель жизни»! Мы этим в седьмом классе переболели… Что с тобой, Вадик? Она смотрела на него с веселым недоумением, а он растерянно, нахмурившись, молчал: — Ну конечно, правильно, — пробормотал он наконец, точно отвечая на свои мысли. — А где этот Ференчук? — спросил он. Во-первых, для того чтобы завоевать расположение бюро, а во-вторых, чтобы присмотреть «кое-что» для своей повести. — Вы даже в воскресенье не можете забыть о делах! Будь здоров, Дима. И тогда Женя Топорков в удивительном, цирковом прыжке догоняет мяч уже далеко за площадкой и, падая на живот, подымает его высокой свечой. Он сказал это серьезно и с таким убеждением, что Вадим удивился про себя: «Ведь он говорил недавно, что еще не брался за работу и никакого желания нет». Тот уходит, благодарно кивая. — Изволь все съесть! Винегрет — принудительный ассортимент! Он испортится. Ну, до свиданья! — До свиданья, — тихо сказала Рая. А? — Ну, глупости! — Не глупости, милый мой, а вот ищи и обрящешь… Кто-то засмеялся, потом голоса стали удаляться и стихли. В большой комнате продолжался музыкальный вечер.

— Послушай-ка меня, Сережка! Ты уезжать вздумал? Это глупо и неправильно. — …это дело собрания.

В квартире, очевидно, все заснули и выключили радио. Что ж осталось? Каково же оно, это дорогостоящее благополучие? Сизов, уже успокоившись, говорит, по своему обычаю, неторопливо, негромко.

Он не видел московского кондуктора пять лет. — Сейчас я ничего тебе не скажу. — Ну ничего, сколько есть. — Вы, наверное, не рады, что к нам приехали? Почему-то он не мог вымолвить ни слова и только кивал. :

Окончив тренировку, он сел на скамью обессиленный, потный, с неразгибающейся спиной.

У него была и другая цель — встретить там Лену. — Они его за профессора примут! — засмеялась Марина Гравец. »1 — Кекс! — Вадим улыбается, глядя на рисунок. Солнечный апрельский день, рвущийся в комнату сквозь открытое настежь окно.

Вадим умел танцевать хорошо, танцевал любые танцы, но редко получал от этого удовольствие.

Мы только что смотрели Веру Фаддеевну. Иногда зимой Валя вдруг предлагала: «Поедем на Воробьевку, посмотрим на ночную Москву». Хотя, впрочем, говорить об этом я тут не буду. Он был уже навеселе и без пиджака, со сбившимся набок галстуком. Когда оживление вокруг журналов утихло, староста Федя Каплин объявил собрание НСО открытым. У меня в Ленинграде подруга живет, и у нее есть этот цикламен. День начинался с насморка, кончался головной болью. Да я уже отдохнул! — Медовский рассмеялся, взяв Вадима за локоть, и посмотрел на часы. Одним словом, я кончаю: если положение в обществе не изменится, то я лично не вижу большого интереса для себя в такой работе. — Вот это встреча! — изумленно воскликнул Вадим. — И последнее, — с азартом закончила Лена. А Вадим испытывал то состояние расслабленности и глубокого утомления, когда спать не хочется, потому что время прошло и уже скоро рассвет, а чего хочется — неизвестно. В нижнем зале, на выставке советской графики, Вадим и Рашид, встретили свою компанию. — Платье шикарное сшила: «Ой, девочки, как я эту безвкусицу надену? Я и так уродка!» А сама красивей всех нас. Все серьезно слушали Каплина, который говорил всем известное: — Персональный стипендиат… Активный комсомолец, общественник… Блестящая работа о Тургеневе, напечатанная в журнале, новая работа о Чернышевском… И Палавин слушал его так же, как все, серьезно, почти равнодушно.

— А-а, значит, любишь! — Сергей шепотом рассмеялся. Все приезжали с подарками: кто привозил арбузы, кто мед, а один ветеринар из Казахстана привез как-то целый бараний окорок.

— Ты как, Вадим? Кончаешь? — спросил Каплин. — Вадим, а ты, оказывается, наш начальник? — спросила она радостно. Марина Гравец, удобно расставив локти, положила один кулак на другой, в верхний уперлась подбородком и смотрела на Вадима не отрываясь, с таким интересом, словно он рассказывал что-то очень увлекательное.

Телефона в доме не было, его сняли в начале войны. У чугунных перил стояли люди, очень много людей, на что-то глядели. :

Он слушал Сергея внимательно, потому что порезал щеку и теперь всячески старался остановить кровь и как-то сделать порез незаметным.

— Третьего дня я был у Кузнецова. Раздаются аплодисменты, и все смотрят как зачарованные на мяч, который тихо и плавно описывает в ясном вечернем небе дугу и падает на площадку химиков.

Два года Андрей простоял у слесарного верстака, на третий — перешел диспетчером в инструментальный цех. Вопросы морали, молодежной этики — все это важнейшие вещи, и они касаются нас с тобой кровно.

— Если б ты знал, как я работал, Вадька, как гнал! Ты представь себе… — Оставшись наедине с Вадимом, он уже не сдерживал радостного волнения, говорил быстро и суетливо: — Последние шесть дней я буквально не спал, курил без конца, у меня две пачки выходило на день. Письмо это случайно прочла моя сестра, Женя, и рассказала обо всем матери… И тут он как раз зашел зачем-то, меня дома не было. Одни пересказывают более грамотно, другие менее грамотно, вот и все. Хмурый, небритый, в черной флотской шинели, он остановился в дверях, и его сразу не заметили. Соседняя колонна двинулась, но песня не утихает. Все чаще штрафные, и судья то и дело свистит. — Когда вы были на третьем курсе, девочка, я был уже на последнем курсе войны, — сказал Лагоденко, смерив Камкову небрежным взглядом. После короткого выступления Андрея Сырых — он очень волновался и говорил малоубедительно, неясно — на трибуну взошел Палавин.

Она всегда много занимается, зубрит иногда целыми днями, и, кроме того, у нее — «вокал». — Вы ссылались на случай Лалаянца, тогда как наш случай… Врачи заговорили на непонятном медицинском языке, часто повторяя неприятно покоробившее Вадима выражение: «наш случай», но Вадим уже не слушал их.