Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему жизнь как феномен

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему жизнь как феномен", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему жизнь как феномен" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

С Сергеем здоровались чаще, у него было больше знакомых, и не только филологов, но и с других факультетов. Нет, я лучше сейчас уйду, незаметно… От неожиданности он остановился и секунду молча смотрел в ее ясные, наивно улыбающиеся глаза с пепельными ресницами.

— Объясни. А что это за базарная перекличка? И с кем — ты отдаешь себе отчет?. «Пожалуй, и я тут задерживаться не стану, — решил Вадим. Глупости мелешь. — Хорошо, я буду тихо… Стараясь не шуметь, Ирина Викторовна достала из буфета посуду и ушла на кухню. — Но я же не попрощался с ней! Я ее сын! — Да? — спросила женщина, подумав. На площадях Революции, Манежной и Пушкинской день и ночь стучат топоры плотников — там сооружаются веселые новогодние базары. — Ах, вот как! Еще раз? — Лена возбужденно усмехнулась. И он никогда не ел, не спал и даже не сидел на стуле. Он сердито повернулся к стене и натянул на голову одеяло. Вадим первый съехал с трамплина. — Что у тебя за штандарт? — Да это дали нам, которые за счет пятьдесят второго работают, — говорит Игорь небрежно, но глаза его откровенно сияют гордостью. Молча глядя на нее, он ухватывает углы и замирает, ожидая следующей команды. — Не поверил? А был как раз Рылеев. — Если ты не можешь завтра, хочешь — пойдем в другой день? Я поговорю с Галустяном. А те, кто занимается в НСО, знают, что Козельский и в обществе не может интересно поставить работу. Ты знаешь, Сережа, что у нас, конечно, будет новогодний вечер? — Знаю, конечно. По крайней мере Вадиму, для которого они словно ничтожный осколочек зеркала, не отразивший и тысячной доли его жизни до войны.

Одни поминутно отъезжали, другие подкатывали, двигаясь в толпе людей нерешительно, словно на ощупь… Оля, обычно такая оживленная и разговорчивая, отчего-то притихла.

— Какого корреспондента? Знаешь, не учи меня! — Как ты сам не понимаешь! Неловко же, — пробормотал Вадим.

— Там и обсуждения будут. Мы обсуждали тут мой реферат. Вадим видел, что и Спартак, несмотря на его деловой и решительный тон, несколько растерян и раздражен тем, что обсуждение скатывается на неправильный путь, в мелководье пустых догадок, никчемного психологизирования.

Из института будут только трое: он, Сережа Палавин и Мак Вилькин.

Может быть, все поверили ее словам о больном горле. Из года в год повторяет одни и те же слова, вот уж двадцать, наверное, лет подряд. — Шинкарев, Глеб, — твердым баском назвал себя паренек.

Прошу не понукать. И вместе с ним — Спартак, Петр Лагоденко, Андрюшка, Рая и еще много других, неизвестных ему друзей, приехавших в Москву из разных краев страны и из разных стран для того, чтобы стать нужными для своего народа людьми.

— Твоя работа? — спросил он, найдя глазами Гуськова. — Кажется, да, — сказал Вадим улыбаясь. — Домой надо ехать, а ее нет. — Что ж… — медленно говорит он, еще ниже опуская голову. А все равно так не опишешь… — А мне кажется, надо было именно так писать, как было в жизни, — сказал Вадим с волнением.

Она тебе кажется, как говорили в старину, идеалом, а? — Мне это не кажется, кстати. Громче всех, конечно, Люся Воронкова — голос у нее крикливый, пронзительный, тонкие руки так и мелькают в воздухе. Он увидел спокойно-любопытное лицо Сергея, и улыбающееся Лены, и настороженный, угрюмый взгляд Лагоденко, его сжатые губы и усталые, запавшие щеки. :

Он часто говорил о вас. А интересный? — Да, по-настоящему. — Понятно. — Сейчас найдем, момент! Так, так, так… Видите, земля навалена? А в аккурат за ней столбик лежит с двумя планочками, его бы к забору оттащить.

Да, они возмущались поведением Палавина, говорили гневные слова, требовали строгого выговора с предупреждением, но Вадим чувствовал, что возмущает их главным образом поступок Сергея с Валей.

Я ее сократил в два раза. Да и всем нам, пацанам, так же он дорог был и будет на всю жизнь.

— Только скорее! Полчаса до смены.

» По дороге Вадим спросил у Лагоденко: — Как твоя тяжба с Козельским? — Что? Ах, это… Давно уже выковырял из зубов.

Люди, стоявшие у автомата в очереди, стучали гривенниками в стеклянную дверь.

— Зачем ты пошел тогда в наш институт? — спрашивал он с раздражением. Пока они одевались в вестибюле, потом вышли на улицу и шли через голый, с пустыми скамейками институтский сквер, Сергей все рассказывал о различных сравнениях и образах, которые приходят ему в голову, о том, как он трудно пишет и какая это увлекательная работа. Рая говорила, что он пришел от профессора злой и мрачный, рассказал обо всем сквозь зубы и ушел куда-то «бродить по городу». У него спина няньки, но он хитер, как бес, — уу! — Врешь ты! Спартак искренний, честный парень… — У него спина хитрой няньки, — с упрямством повторил Сергей. Так вот, прежде чем сказать свое мнение по существу — о моральном облике Сергея Палавина, я думаю поговорить немного об общих вещах. В пышном сиянии голубых, малиновых, ослепительно-желтых огней смотрели с рекламных щитов усталые от электрического света, огромные и плоские лица киноактеров. Он уже хорошо ориентировался и быстро нашел цех Муся вышла ему навстречу вместе с Гуськовым, худощавым светловолосым молодым человеком в чистой спецовке, вероятно мастером. Очень быстро счет становится пять — пять. Когда оживление вокруг журналов утихло, староста Федя Каплин объявил собрание НСО открытым. В это время Палавин попросил слова. «Труды» эти обсуждались в разных кружках, кочевали по школьным выставкам, и Вадим гордился ими и в тринадцать лет твердо считал себя будущим ученым. Это самое главное в жизни. Его неприятно задели последние слова Сергея, этот моментальный вывод, который он сделал из сообщенного Вадимом известия о болезни матери. Но она, конечно, говорила это только для того, чтобы досадить ему, уязвить, — есть такие особы, которые под видом дружеской откровенности любят говорить неприятные вещи. Липатыч взял пальто и, встряхнув его с оттенком пренебрежения, сказал ворчливо: — Напутало! А я тебе скажу — раньше-то все по-простому было. Его поздравляли, но он только досадливо отмахивался: — Что это за победа? Позор… — Почему, Петя? — с шутливым недоумением спрашивала Рая.

— Ты думаешь? Не знаю… — Она вздохнула и заговорила немного спокойней. Я подаю в кандидаты партии. Вы же не дети.

Из темноты дружно отозвались два мужских голоса. Она прислонилась спиной к стволу и подогнула колени. Лагоденко вышел к своим болельщикам мрачный. — Постой! Полная черноглазая Марина Гравец была из его группы, другая — Симочка Мухтарова, красивая девушка с цыганским лицом, — с исторического факультета.

— Какие пустяки? Ты покупал билеты? — Нет, ну… Ничего ты мне не должна. Потом обхватил трибуну обеими руками, будто собирался поднять ее, и начал громко читать: — «Протяжный долгий гудок рассек утреннюю тишину. Я же спал там полмесяца. Ему, наверно, очень хотелось первому закончить работу. :

— Говори залпом. — У меня мама заболела.

Когда они вышли на площадь, Вадим сказал фразу, которую долго обдумывал в метро: — Мы должны пойти с тобой на что-нибудь серьезное. — Послушай-ка меня, Сережка! Ты уезжать вздумал? Это глупо и неправильно.

Вот увидишь, мама! И на каникулы — знаешь что? — Ну что, сын? — Мы поедем с тобой в дом отдыха.

— Это что? Опять начинается… — Да, да, не хожу! — ворчливо повторил Лагоденко. — По очкам победил Белов. Вспоминать о прошлом они не любят, да и времени для этого нет. — Подожди-ка… Он что, злится на меня здорово? — Не знаю. Окончив тренировку, он сел на скамью обессиленный, потный, с неразгибающейся спиной. Сегодня вот, — он тряхнул «авоськой», — в «Гастроном» надо бежать, ужин обеспечивать. Готовые поковки лежали горой — медно-фиолетовые, отливающие фазаньим крылом. Нет! Существует грань, и остерегайтесь переступать эту грань без достаточных оснований. Именно таких людей мы и должны поддерживать, не так ли? Я понимаю ваш интерес. Взялся не за свое дело, его и раскритиковали. Плывет по реке катер с гирляндою красных, желтых и зеленых фонариков от мачты до кормы, кто-то пробует там гармонь, женский голос смеется — далеко слышно по реке. — А я тебя предупреждаю, что буду говорить не только о Валентине. Да и всем нам, пацанам, так же он дорог был и будет на всю жизнь. Не спорь, Вадим, ты теперь споришь по инерции. Теперь начнем учиться, пробиваться, как говорят, в люди, а это легче одному, необремененному, так сказать… Вадим плохо слушает, точнее — он плохо понимает Сергея. Улица полна стальным грохотаньем, визгом гусениц, запахом выхлопных газов и нагретой брони и криками, тонущими в этом могучем громе, — криками ликованья тысяч людей, гордых за свою армию.

Этот вопрос он знал превосходно. Иногда зимой Валя вдруг предлагала: «Поедем на Воробьевку, посмотрим на ночную Москву». — Ты очень злишься на меня? — спросила она тихо, склонив голову и глядя на него снизу вверх.

Вадим извинил его и не стал уговаривать. — Дима! А то давай к нам переселяйся, а? — вдруг сказал Лесик. Вадим смотрел на сцену, следил за действиями героев, но у него было такое чувство, словно все это он видит во сне; и люди на сцене — из сна, воздушные, ненастоящие, и он сочувствует им и горячо их любит не за их нелепые, смешные страдания и вымышленную любовь, а за то, что они каким-то необъяснимым образом изображают его собственные чувства, которые переполняли его теперь.

— Наверно, очень трудно? Да? — спросила Галя. В этом цехе, кажется, все были друзья и знакомые Андрея. — Мы с Вадимом так замерзли, проголодались, а вы даже не пожалеете. — Я же говорю, что буквально ничего не знаю! Буквально! Ой, девочки, расскажите мне скорее «Обрыв»! Я читала в детстве, а сейчас не успела. :

Вадим все еще молчал. — Вадим! Что это значит? — спросила Лена строго и довольно громко. — В чем дело, Борис Матвеевич? — спросила Камкова, строго глядя на Вадима.

Их было множество, они появлялись и исчезали каждую минуту. — А чем же ты считаешь свой реферат? — спросил Спартак. Дальше все случилось, как бывает в романах.

Ты даже обязан выступить, как старый комсомолец, активист, — понимаешь? Тебя уважают, к твоему мнению прислушиваются, ты не должен молчать.

С завкомом я утрясу. Вадиму нравилось его скуластое, веселое лицо, его неизменная жизнерадостность, его улыбка, сверкающая всеми зубами — белыми и плотными, как зерна в кукурузном початке. Валя вздохнула и, взяв Вадима за руку, сказала мягко, спокойно: — Вот что, Дима, ты не волнуйся, ты должен надеяться, что все будет хорошо. — О Козельском что-нибудь было в печати? — спросила она вполголоса. И даже при его жизни. Его томила головная боль, начиналась изжога. И это его не смущало. После лекций исчезаешь сразу, и не найдешь тебя, газету запустил, реферат для журнала, говорят, не сделал. Сережа, чародей, еще раз глубочайшая благодарность! — Козельский пожал Сергею руку, а тот, польщенно и горделиво улыбаясь, привстал с дивана. Все, что рассказала мне Валя, — а я верю ей до последнего слова, — только добавление к остальному. — Что с тобой? — испуганно спросила Рая, беря ее за руки. Нет, не это было главное. Изумительно! Что там театры! Я убежден, голубчик, что хоккей и футбол — это балет двадцатого века. Это было семьдесят лет — один только человеческий век назад. Вадима кто-то окликнул. Вот этот человек — он персональный стипендиат, он всюду и везде, он активист, он собирается вступать в партию. Я долгое время не мог раскусить его. Первое время в университете они дружили по-прежнему, снимали вдвоем комнату.

— Федор, дай мне слово! — сказал Лагоденко, поднимаясь. Лично для меня все его поведение с Валей только последняя черта на его подлинном портрете. Вадим смотрел на сцену, следил за действиями героев, но у него было такое чувство, словно все это он видит во сне; и люди на сцене — из сна, воздушные, ненастоящие, и он сочувствует им и горячо их любит не за их нелепые, смешные страдания и вымышленную любовь, а за то, что они каким-то необъяснимым образом изображают его собственные чувства, которые переполняли его теперь.