Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему структуры данных

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему структуры данных", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему структуры данных" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Он взял с полки томик Чехова, долго искал это место и наконец нашел: «В семье, где женщина буржуазна, легко культивируются панамисты, пройдохи, безнадежные скоты».

— Вполне успеем! Конференция намечена на начало апреля. Иногда он заговаривал о нем непроизвольно, оттого что думал о своей работе все время, но сейчас же понимал, что ей это неинтересно. Мы звонили по телефону и передали ее маме, — сказала Рая. Однако все в институте знали, что Палавин человек пишущий, что он «работает над вещью», и так как других пишущих в институте не было, по крайней мере никто не знал о них, то вся масса непишущих испытывала к Палавину нечто вроде уважения. Ему это было приятно. Кандидатура будет утверждаться дирекцией и партбюро. Мальчишки подкатывали вплотную и прямо перед их скамьей со старательным скрежетом делали крутые повороты. Он — «предатель народа». — Костя, к чему эти разговоры? — вдруг горячо заговорила вошедшая в комнату Альбина Трофимовна. Раз в неделю или в две, по вечерам. — С каким счетом? — Один — один, Федор Андреевич! Крылов удивленно переспрашивает: — Один — один? У вас такие ликующие лица — я думал, наверняка два — ноль… Это ничья? Вы не выиграли? — Мы выиграли трудную ничью, Федор Андреевич! — говорит тренер, по-юному блестя глазами. Сережка, точно — который час? — Без семи семь… Нет, ты ответь мне: я прав? — В общем — да.

Он отогнул рукою угол воротника и обернулся к Вадиму: — А знаете ли вы, от чего происходит слово «счастье»? — Счастье! Что-нибудь — часть… участь… Лена остановилась впереди и обрадованно произнесла: — Я же и говорю: часть, частное! Ну — частная жизнь, личная… Да, Иван Антонович? — Да нет, не совсем.

Большой Каменный! Самый красивый мост в мире.

— Ты слышишь? Андрей? — Что тебе? — Я спрашиваю: ты передавал Вадиму приветы от меня? — Какие приветы? Не помню. — Вот это и плохо. Да больно уж… — Он махнул рукой и сбежал с трибуны.

Сизов протягивает руку, чтобы позвонить секретарше, но дверь отворяется, и она входит сама.

— Кто это? — насторожился Вадим. Вадим остановил его на лестнице: — Слушай-ка: а себя, интересно, ты считаешь специалистом в вопросах любви и лирики? Палавин секунду с недоумением смотрел на Вадима.

— Конечно, не так кустарно, как у вас, а шире, значительней. На втором курсе начал было писать пьесу из студенческой жизни, но, видно, слишком долго собирал материал, слишком много разговаривал с приятелями о своей пьесе — и дальше планов и разговоров дело не пошло.

— Товарищ Крезберг рассказал мне сегодня, за полчаса до комсомольского бюро, о том, как Палавин писал свой реферат, — сказал Крылов, — так нашумевший в наших «ученых кругах». Сегодня днем встретил я во дворе Козельского.

Вадим приехал на вокзал провожать Андрея. Из института будут только трое: он, Сережа Палавин и Мак Вилькин. — Мак неуверенно взглянул на Вадима. :

Солохин обрадовался, узнав, что комитет комсомола решил ему помочь, и показал макет своего приспособления.

Нет, нет!. — Конкретно вот что: сократить число членов общества в два раза. Все поняли, что имел в виду Козельский: в весеннюю сессию Лагоденко провалил экзамен Козельскому, его перевели на третий курс условно.

Прошу не понукать. В большинстве это были люди немолодые, но здоровые, загорелые, простодушно-веселые и очень занятые.

Можно пойти, а можно и не идти.

— Вадим! Круто обернувшись, он видит Сергея — Сережку Палавина, своего самого старинного друга еще со школьной скамьи. Облокотившись на ручку кресла, он сидел не двигаясь и неотрывно смотрел на людей, говоривших о нем с трибуны.

Всегда у нее находились неожиданные отговорки, и Рая наконец примирилась с тем, что вытащить Валю на вечер в свой институт невозможно, и относила это за счет ее застенчивости и боязни незнакомых, многолюдных компаний.

Зато разгорелись споры о том, будет ли журнал чисто литературный или же литературно-производственный. Никакого сна нет. Потом они встречались в спортобществе на секции тяжелой атлетики. — Ну что ж, вставай, Раюха… Он поднялся, и Рая, с сияющими счастливыми глазами, встала рядом с ним, крепко ухватив его за руку. Совершенно случайно — понимаешь? — Представляю, как вы обрадовались! — Мало сказать — обрадовались! Ошалели! От неожиданности, радости, от всего этого… — Вадим засмеялся, покачал головой. Теплый ветер путается в занавесках, то комкает их и сбивает на сторону, то надувает прозрачным, трепещущим пузырем. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. Но Спартак был непроницаем, сидел подчеркнуто выпрямившись, положив на стол сцепленные в пальцах смуглые узкие руки. Уже второй день Сергей курил не папиросы, а красивую прямую трубку с янтарным мундштуком. — Это все из-за тебя, — шепнула она, усмехнувшись. В гардеробе густо толпились посетители — много молодежи, военных, пионеров. Рашид бледен, его круглое лицо потно блестит, но он вспотел не от игры, а от невыносимого чувства стыда. По-моему, эта повесть нехудожественная. — Папка! Можно нам доехать до Маяковской? Мы опаздываем в театр, а это Вадим Белов из нашей группы, познакомься! Человек в шляпе молча пожал руку Вадиму и сказал без особого сочувствия: — Опаздываете в театр? Это неприятно… Я не знаю, спросите у Николая Федоровича, если он согласится, пожалуйста. Он тронул Лену за руку и спросил с внезапным радостным облегчением: — Ну что ты дуешься, старуха? — Говори со мной по-человечески, — сказала Лена, подняв на него спокойные, янтарно засветившиеся глаза, и зажмурилась от солнца.

— Потому, молодой человек, что произведения современности слишком пахнут типографской краской.

Другим это казалось бы странным, но Вадим не удивлялся. Но часто слышал я от него такие речи: «Я, мол, всю войну прошел, от звонка до звонка, три раны имею и пять наград. Так… — она устало усмехнулась, — житейская история.

Как все это далеко теперь и ненужно! — Мне надо заниматься, — сказал Вадим. Лена ничуть не удивилась. Работа да и сам заводик с двумястами рабочих казались Вадиму слишком мелкими, обидно незначительными. — Я вам прокладывал лыжню, — сказал Вадим. — Борис Матвеевич, вот меня обвиняют в том, что я недостаточно обрисовал мировоззрение Тургенева и мало сказал о кружке Станкевича. :

Да, ведь верно! Он же читал в газетах о новых станциях, открытых еще в войну, и о новом переходе в центре.

Площади города блестели, и последний снег вывозился с улиц на грузовиках-самосвалах. Вы у Нины Аркадьевны консультируетесь? Обратите внимание на высказывание Гейне об Америке в «Людвиге Берне» — он говорит о расизме в этой «богом проклятой стране».

Об этом даже нельзя говорить вслух… — Художник бывает счастлив тогда, — сказал Андрей со своей удивительной способностью просто и убежденно, безо всякого стеснения высказывать всем известные вещи, — когда он своим творчеством приближает к счастью народ, пусть на шаг, на полшага.

Да! — Сергей вдруг обрадованно хлопнул ладонью по одеялу. — Я говорю: пока, пока еще не для вас! — Палавин вспыхнул. — И это не играло никакой роли, совершенно! Я же был против строгого. Спать осталось пять часов. — Позвольте, Борис Львович! — с жаром перебил его другой. Из широких дверей метро облаком пара вырывается теплый воздух. Вадим заметил, что и Палавин тоже опустил глаза и почему-то покраснел. И не верю в ангелов. Вадим знал, что не все пошли на воскресник одинаково охотно — одни отрывались от занятий, другие от долгожданных встреч и воскресных развлечений, кто-то третий был просто ленив и любил поспать, и, однако, все они шутили теперь, смеялись, были искренне довольны тем, что не поддались мимолетному малодушию, ворчливому голосу, который шепнул им сегодня утром: «Без меня, что ли, не обойдутся? Это же добровольно, в конце концов…» В шеренге девушек, где-то в середине колонны, шла Лена. Ведь тебе необязательно присутствовать на бюро, правда же? — Нет, но я… — Подожди, ответь: тебе обязательно присутствовать или необязательно? Ты член бюро? Вадим вздохнул и проговорил мягко: — Нет, я не член бюро, ты знаешь. — Ты думаешь? Не знаю… — Она вздохнула и заговорила немного спокойней.

Просто ужас какой-то… Лена замолчала, скорбно покачивая головой. О чем же? — О чем… — Вздохнув, Сизов медленно потирает рукой лоб. Здесь надо выиграть.

— Вот ответь мне. Тебе на эти штуки Кузнецов ответит. Волосы она стригла коротко, и все же всегда они лежали неряшливо. Увидев Игоря, Вадим сразу замечает еще нескольких знакомых заводских ребят и кивает им издали.

Я — за выговор. И даже маленькие скверики между корпусами — клочки мерзлой земли, обнесенные аккуратной изгородью из белых дюралевых труб, — казались звеньями этой единой цепи, важными и необходимыми в общем деле. :

С легким шорохом падает с крыши снег. Ручаюсь, что не укатит. И, между прочим, я тебе скажу, слушай… — Спартак вздохнул и, вдруг неловко обняв Вадима, пробормотал: — Вадик… ты не огорчайся раньше времени.

Но тот неприятный осадок, который он безуспешно пытался перебороть, возник вовсе не оттого, что кто-то мог плохо подумать о нем или о ней. — Уже вчера пошел, вечером, — сказала Нина.

Что-то долго ее нет… — Андрей взглянул на часы и продолжал: — А по-твоему, случайно Горький избрал форму бессюжетного романа? И даже не романа — ведь это называется повестью… Вадим, споривший до этого вяло, заговорил вдруг с подъемом: — Горький ничего не избирал! Какой сюжет в жизни? Он взял саму жизнь, ничего не придумывая, не прибавляя… — Андрюшка! Оля бежала к ним по перрону, по-мальчишески размахивая руками.

— Ну, знаете… Разговор не о Пушкине, — пробормотал Козельский раздраженно. Прошло почти три десятка лет, и мы создали новое общество и новых людей. Но еще больше — на новых идеях, на коммунистических идеях… Разговор перекинулся к последним советским романам. Он был сегодня почему-то при параде: в сером своем костюме и новом щегольском свитере голубого цвета. Рылеева он как раз знает… — А я тебе говорю! И не спорь! — яростно шептала Люся, вцепившись в Вадимову пуговицу и дергая ее при каждом слове. — Мы в институт идем. — Да, и не только интересуюсь, — я коллекционирую книги о балете. Как ни коробился, каким черным и невзрачным ни старался он казаться, прикидываясь то грязью, то камнем, хоронясь под заборами, по канавам, — солнце находило его везде. — Лешка, не хулигань. Вадим поблагодарил. Но она исчезала так быстро, эта неповторимая летняя жизнь, унося с собой запахи лугового настоя, тихую музыку по вечерам, и скрип уключин, и влажную мягкость песка под босыми ступнями, — проносилась падучей августовской звездой и исчезала.

— Помолчав, она добавила нерешительно. Прощаясь с Вадимом, отец сказал: — Главное — крепко верить, сынок. — Серьезно? — обрадовался Кузнецов. — Я-то? Ну что ж… — Лагоденко вздохнул и погрузился в раздумье, которое доставляло ему, видимо, некоторое удовольствие.