Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему реклама маркетинг

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему реклама маркетинг", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему реклама маркетинг" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Не думайте, что я уж такой профан в литературе. — А тебя тут одна гостья ждала.

Если с кем-нибудь говорит — только о делах. — А что, собственно, я должен делать? — Ничего ты не должен! И вообще вы правы, все вы правы тысячу раз! Но дело, по-моему, не в том, чтобы трахнуть человека по голове — пускай даже за дело — и спокойно шествовать дальше, оставив человека на произвол судьбы. — Я не вышел бы, если б не Палавин, — заговорил Вадим медленно, чтобы выровнять голос. В начале года Спартака избрали секретарем курсового бюро. Я вот, Лагоденко, не понимаю, как ты мог, военный человек, позволить себе такую выходку с профессором? Неужели надо учить тебя, бывшего командира, лейтенанта, такой простой вещи, как дисциплина? Да неважно, как ты относишься к Козельскому! Совершенно это неважно!. — Видите? Счастье? Конечно, да! Таких счастий, по-моему, у человека должно быть очень много, разных. — У нас есть лишнее. Он так громко и обиженно говорит об этом, словно все дело-то в этом последнем мяче. От него сразу пахнуло свежестью, морозным простором улиц. В заднем ряду Вадим заметил Марину Гравец и рядом с ней Раю — лицо у нее было бледное, строгое, и она все время пристально, чуть исподлобья смотрела на Галустяна. — Он обещал сказать тебе. — А он твердо решил уехать.

И сделаю так, что ты будешь видеть маму чаще. И тем более моего завода! Невероятно! — Он рассмеялся, потом нахмурился, потер пальцами глаза и сказал серьезно: — То, что вы рассказали, очень интересно.

Вы же со мной согласились, Борис Матвеевич? — Да, безусловно — частично.

— В автодорожном учатся. Никогда. Андрей стал говорить о каком-то литературном кружке, потом — о заводе, где он работал во время войны, о молодых рабочих… Ах, вот что! Бюро предлагает связаться с комсомольцами крупного завода, взять шефство над ними: организовать чтение лекций, вести кружки.

Он пожал руки всем, кроме Вадима, которого словно не заметил.

— «Гейне и фашизм» — очень серьезная тема, я бы сказал — философская. Он пока еще твой руководитель, учитель, и ты права не имеешь грубить ему! На фронте за такие вещи — ну, сам знаешь!.

Людочка уехала куда-то с мужем — кажется, в Казахстан. Я сейчас тороплюсь, товарищи, но на следующем заседании мы подробно обсудим все о сборнике.

— Говори залпом. Через пятнадцать лет из этого черенка будет настоящее лимонное дерево! — Вот тогда, Дима, и понюхаешь, — сказал Андрей. Но Аркадий Львович продолжал настойчиво советовать за дверью: — Вадим! Вы бежите к Парку культуры, это две минуты, вскакиваете на десятку или «Б»… — дверь отворилась, и в комнату просунулась голова Аркадия Львовича, в очках, с черной шелковой шапочкой на бритом черепе.

Зал вежливо откликнулся. — Я кружусь, ох… У меня кружится голова, я пьяная! — Лена тихо смеялась, откинувшись на спинку скамьи. Люди рядом с ними казались маленькими и бесстрашными. У нее было такое лицо, словно она сидит на концерте в консерватории. :

Балашов стал читать письмо вслух. Сережка сказал, что если б она жила в Африке, у нее давно были бы дети.

— Во-первых, ты не знаешь ее, — сказал Вадим. — Написать хорошее стихотворение очень трудно, — помолчав, медленно начал Вадим.

Вадим заметил, что и Палавин тоже опустил глаза и почему-то покраснел. — Что? — Палавин молчал секунду, глядя на Спартака пристально, потом заговорил еще громче: — Отрицаю? Да, я отрицаю этот тон, эту оскорбительную манеру… эту, понимаете… это высокомерие и ханжество одновременно! Вы слышали, что считает Белов своей главной виной? Своей главной виной он считает, видите ли… — Палавин возбужденно рассмеялся, — то, что он долго мирился с моими недостатками! А, каково? Нет, просто блеск!.

Оля пошла танцевать с Кузнецовым.

Одни, наиболее терпеливые и дисциплинированные, сидели с тем выражением каменного внимания на лице, какое появлялось у них во время скучных лекций. — Как, простите? — Значение… то есть русского реализма.

— Извините, Константин Иваныч, поздно уже.

— Да, но вы и Андрея не просили передавать! — сказала Оля, подумав. И урок свой она провела умело: новый материал подала так понятно, коротко, что у нее осталось четверть часа на «закрепление» — а это удавалось немногим. Вадим пошел за ней. Иногда Вадиму даже становилось вдруг жалко ее. — Ну-у, куда мне! И в лице у тебя этакое бывалое, солдатское… Как мы встретились-то, а? Блеск! — Я думал вечером зайти… — Ну вот и встретились!. Очевидно, ты любишь настоящую науку больше, чем я… — Мирон, ты же знаешь, что я не мог! — с жаром вдруг говорит Козельский. — А верил ли я твердо? Вот это и надо было решить. — Очень историческая. Только Лена как-то связывала меня с той жизнью… Одна Лена! Да, я люблю ее, люблю по-настоящему, Вадим… Это началось с пустяков, а теперь уже другое, серьезно, Вадим… Да, с ней мне было немного легче. И они долго стоят молча и смотрят в небо, где рассыпаются тысячи цветных брызг и горящими искрами, потухая на лету, несутся к земле или с шипением падают в воду. По существу, у Вадима, когда он вернулся из армии, были лишь два близких человека: мать и Сережка Палавин.

Палавин называл Лагоденко опереточным адмиралом. — Сергей, ты на этой неделе принесешь? — Да, мне остались пустяки.

— Дима, милый! — сказала она, схватив его за руку. Изредка теперь на улице, в трамвае или в метро на встречных эскалаторах наскочит Андрей на кого-нибудь из заводских.

Я считаю поступок Лагоденко антикомсомольским и требую наказания. А интересный? — Да, по-настоящему. — Андрей усмехнулся. Это же дружеский шарж! — Дружеский, оно конечно… Удружили, говорите? — И Кречетов вдруг громко и заразительно расхохотался. :

И они тебе не мешают, Костя, — сказала Альбина Трофимовна.

А головокружение от успехов, как и всякое головокружение, лечится знаешь как? Холодным душем. Не допустит.

Состязались: кто лучше знает художников.

Четыре года не видал. — Когда я уже окончу институт и уеду на Сахалин. С Палавиным дело сложнее и ошибки его серьезней. Вадим и Палавин подошли к окну, оба поставили свои чемоданчики — Палавин на пол, Вадим на подоконник. Андрей кивнул в ответ. «Надежда кафедры!» — шутливо называл его Иван Антонович. Вадим никогда не видел ее в таком волнении, она чуть не плакала. Вадим догнал его на лестнице: — Что тебе досталось? — А ты как будто не знаешь? — Палавин остановился, враждебно глядя в глаза Вадиму. Ладно, хватит этой низменной темы. И все они были счастливы этой теплой апрельской ночью, все они любили кого-то и были любимы, и у всех впереди была весна, первомайские праздники, летний отдых со знойным солнцем и речной свежестью — все, все прекрасное было у них впереди… Педагогическая практика в школе подходила к концу. Он полуутвердительно, полуугрожающе взмахнул рукой и сошел с трибуны. — Может быть, немного пройти пешком? — Пешком? Ну пойдемте… Только здесь скользко. — Какой дурак, а? Ой, дурак же… Самого Лагоденко в общежитии не было. Лена Медовская проходила мимо, не глядя на него, с выражением сугубого презрения на лице.

— Наверное, я не все еще поняла как следует. — Оказалось, что самые низкие показатели в эту сессию именно по его курсу, ну и Борису Матвеевичу влетело! И Крылов выступал и Иван Антонович — все против него.

Вот я был оппонентом Фокиной, знаю ее работу о повестях Пановой. Вадим долго шел по двору рядом с Мусей — так звали девушку, — которая говорила почти без умолку.

Сегодня я в исключительной спортивной форме, — сказал Палавин усмехаясь. А, он же говорил на днях, что начал писать какую-то повесть!. Консерватор! — выйдя из Бриза, возмущенно сказал Балашов. — Ничего страшного не будет, если я возьму ее у Козельского. :

Вадим сказал ему вслед: — Я буду выступать против его кандидатуры. Слесарем работал у нас в инструментальном. И родился он не из грошового фрондерства, как говорил Палавин, а из самой жизни — потому что все мы заинтересованы в нашей работе.

Я делаю из вас ученых и педагогов, а не краснобаев. Однажды — это было еще до собрания — к Вадиму подошел Спартак и сказал: — С тобой, брат, что-то неладное.

Незнакомых мужчин было двое — тот самый обещанный Гарик из консерватории, учтивый пышноволосый молодой человек, называвший Лену Еленой Константиновной, и двоюродный брат Лены — щеголеватый лейтенант ВВС, сидевший со скучающим видом на диване и непрестанно куривший.

— Да, тошно! Если ты все знаешь, тебе, конечно… — Я знаю, что ты вечно прибедняешься, вечно хнычешь… — Как тебе не стыдно! — шепотом возмущалась Галя. Предлагаю прекратить прения. Подходили все новые люди, садились, уезжали, а он оставался первым в очереди. Он с тревогой и удивлением убеждался в том, что не находит слов для продолжения разговора. Вдруг он спросил: — Как твое горло — прошло? — Горло? Ах, горло… Да, прошло. А месяца через два она и работать будет… Вадим не мог вымолвить ни слова. Большая толпа студентов и гостей стояла возле стенной газеты, рассматривая новогодние шаржи. — Пока мать в больнице. Ему надо бы что-то сказать, вступить в разговор. Голос его гудел непрерывно и успокоительно. То есть… Одним словом, не говорил с ним принципиально и только сейчас… А сейчас меня толкнула на этот разговор одна история, которую рассказала мне давнишняя подруга Палавина — не знаю уж, по какому там ведомству. — Я докажу тебе, что она такая же, как все, хотя ее папа ездит в «Победе». Ведь он из каждого из нас умел извлекать пользу для себя. Лицо Сергея вырастает перед глазами на неуловимую долю секунды — упоенное, пылающее лицо с полуоткрытым ртом. — Конечно, Герберт Уэллс был талантливый, выдающийся писатель, — сказал Вадим. Я с ним всю войну переписывался. К Вадиму подходит маленький, всегда серьезный Ли Бон.

Свою кандидатуру, товарищи, я снимаю, потому что я на последнем курсе и готовлюсь к госэкзаменам. — Сырых, конечно, крупный специалист по вопросам любви и лирических сцен, но все-таки надо говорить не голословно, надо аргументировать! А как же люди говорят в таких случаях? Как же они думают? Но этого Сырых, к сожалению, не сказал.