Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему образ жизни современного российского подростка

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему образ жизни современного российского подростка", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему образ жизни современного российского подростка" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Ему это раз плюнуть. — Опять завод! — Она досадливо поморщилась. Вадим от неожиданности поднялся. Нет, его слушали не внимательно, — его слушали вежливо.

Никто не отрицает дарований Палавина, но работать под его начальством всегда неприятно. Дня через два должна приехать домой. До бедного чиновника Акакия Акакиевича был уже бедный учитель Сен-Пре, и бедный Ансельм Гофмана, и герои Стерна. Я обещал им помочь и еще кого-нибудь из наших привлечь. Вадим направился в душевую. Где температурка? Та-ак… Все Вересаева мучаете? Хороший был писатель, добросовестный. — На столе. Стоит ему захотеть — и через пятнадцать минут он будет в Третьяковке! И вот он в вестибюле метро, залитом рассеянным электрическим светом, от которого мраморные стены, одежда и лица людей приобретают матово-оранжевый оттенок. Были еще два зачета, но они не тревожили. Я этого человека давно знаю. А впрочем, не знаю. Они не услышали и тихого стука в дверь и увидели Палавина, когда тот уже вошел в комнату. — Ведь известно, как ты его любишь. Но важно, что этот вопрос подняли. Москва утопает в праздничных, многоцветных огнях. Рашид почувствовал уверенность, бил точно и сильно, сильнее даже, чем на тренировках. — Я требую порядка. Дело будущего. Ему и дадут. — Я бы хотела, чтоб вы приехали ко мне. «Крепко она к Сережке присохла», — глядя в побледневшее от волнения лицо Лены, думал Вадим удивленно и даже с завистью, запоздалой и смутной, но которая все же была ему неприятна.

Вместо благодарности — вот тебе еще нагрузка, тяни-потягивай… — Сергей, ты же сам говорил, что тебе необходимо бывать на заводе.

— Двенадцать — одиннадцать… — Тринадцать… Вадим озабочен одним: хороший пас, коротенький пас, ближе к середине.

Полезная штука его статьи, их надо читать и перечитывать. Из университета был уволен один профессор, известный своими передовыми взглядами. Там был большой луг, он изумрудно блестел под лучами заходящего солнца.

Лакеи гасят свечи, давно умолкли речи… Разъезд гостей… Сколько мехов, дорогих бриллиантов, туфель на микропористой резине… Вадим решил на несколько минут забежать в комнату ребят, на второй этаж, где жил Лагоденко.

В середине декабря Спартак Галустян созвал курсовое бюро для обсуждения подготовки к сессии и еще одного вопроса, поднятого по инициативе Андрея Сырых. А что, ты занят? У тебя неприемные часы? — После долгого перерыва они впервые взглянули друг другу в глаза.

А оно не выносит табака. — Да, хорошая девушка… Серьезная. — Вадим Петрович, вы ужасно серьезный сегодня, — сказала она, глядя на него смеющимися глазами.

Они вошли, разбудив дремавшего кондуктора, и в троллейбусе не сказали друг другу ни слова. Ему надо бы что-то сказать, вступить в разговор. Клубный совет, как водится, покритиковали, досталось и замдиректора по хозчасти, который второй год обещал студентам бильярд и инструменты для духового оркестра; потом обсуждали программу новогоднего вечера и избрали для подготовки этого вечера специальную комиссию.

» По дороге Вадим спросил у Лагоденко: — Как твоя тяжба с Козельским? — Что? Ах, это… Давно уже выковырял из зубов. :

Только одно было ясно — Лагоденко ценил в людях физическую силу и здоровье. Мама». И рука Вадима мгновенно становится мягче воска и тихонько стукает мяч, перебрасывая его через блок.

Ко всем таким и подобным разговорам с друзьями Вадим относился ревниво и недоверчиво. — Вот мы и встретились, Кекс… Кстати, я уже забыл, почему тебя так прозвали? — И я не помню.

Волосы причесать он забыл и с насупленным, злым лицом и взлохмаченной шевелюрой стал вдруг похож на смешного, обиженного мальчика.

Мысли его понемногу отвлекались от тех движений, которые механически делали его руки, и от его бригадирских забот.

Но они все же немного успокоили его, потому что он уже давно заметил: в последнее время мама стала говорить тише, а иногда ее голос вдруг срывался и звучал необычно звонко и резко. — …это дело собрания.

Ты слышала его реферат? — Нет.

— А почему вы вовремя не ремонтировали второй штамп? Вы же сорвали… — Не надо брать меня за горло, — устало повторил Ференчук и покачал головой. Он узнал большелобое угрюмое лицо Достоевского. — Я жирный? Чудак! — Андрей беззлобно рассмеялся и, наклонив лицо к стакану, вытянул правую руку: — На, потрогай, какой это жир. Вадим пришел в общежитие в половине девятого. Кавказские мимозы — их привозили каждое утро на самолетах — продавались на всех углах. Появился Лесик с аккордеоном, кто-то сел за рояль, и танцы начались. — Зачем? — Помощником капитана меня всегда возьмут. — Ты не узнал меня? — спросила она смеясь. «Ишь как скромен! — думает Вадим, усмехаясь. Очевидно, он первый раз и неожиданно для себя заговорил на эту тему и пытался скрыть волнение. Чей-то густой, сытый бас — кажется, того толстогубого старшекурсника, что сидел рядом с Каплиным, — проговорил: — У французов есть совет для таких темных случаев — шерше ля фам. — Да, да, — сказал Сергей, нахмурившись. Надо положить маму в больницу, тщательно исследовать. Неопределенность исчезла. — А мы прошли северней, через Румынию. — Вадим, кстати, и не заметил этого, — сказал Андрей. Читал, одним словом. — Я вспоминаю, Дима… — сказала она и снова закрыла глаза. Палавин был в новом светло сером костюме, по-модному широком и длиннополом, который делал его необычайно солидным. Со стороны. Вера Фаддеевна еще спала, пока он возился на кухне и на цыпочках курсировал из кухни в комнату и обратно, то и дело забывая что-то в буфете. Цветов было много, они стояли в разнообразных горшках на подоконнике, на шкафу, на столе, а некоторые даже были подвешены на веревочках к потолку. Вместо литературы по политэкономии он читал теперь медицинские книги и справочники, а если не читал, то думал о них, в то время как день экзамена приближался.

Чем оно отличается тогда от наших бесконечных семинаров и коллоквиумов? Ничем! Ты не согласен? — Н-да… конечно, — ответил Вадим. Только не надо ограничиваться словами.

Оба замолчали на минуту, глядя на площадь, полную вечерних огней. Вадиму нравилось его скуластое, веселое лицо, его неизменная жизнерадостность, его улыбка, сверкающая всеми зубами — белыми и плотными, как зерна в кукурузном початке.

Часто Вадим спорил с Сергеем. Ищите женщину. Ни леса, ни берега — все поле и поле кругом. :

Это Сергей, не то в восьмом, не то в девятом классе, и рисовал его сам Вадим.

Нет, пусть сначала пройдут по заводу, посмотрят, им же интересно… Опять раздался звонок. Экзамен он сдал на «посредственно». — Какой сегодня был солнечный, теплый день — настоящее лето! — говорит Оля, глядя в звездное небо, которое кажется зыбким, живым от блуждающих по нему прожекторных лучей.

Прощаясь с Вадимом, отец сказал: — Главное — крепко верить, сынок.

Потом девушки болгарки сбежали со сцены в зал и начали кропить всех розовой казанлыкской водой. — Приезжайте, ребята. — Нет, а я действительно хочу почитать. — Лена, но я обещал, — сказал он уже нетвердым голосом. — Почему ж я тебя на уроке не видел? — А я на «Камчатке» сижу… — Но ведь ты меня видел? Саша кивнул. Лицо Сергея вырастает перед глазами на неуловимую долю секунды — упоенное, пылающее лицо с полуоткрытым ртом. В квартире, очевидно, все заснули и выключили радио. Мне читают, сказать к примеру, «Остромирово евангелие», а меня интересует, допустим, Новиков-Прибой. А теперь так приятно опять вернуться, уже другим человеком, и помочь им по-новому. А он не ездил в троллейбусах пять лет. — А-а! — Вадим вдруг засмеялся. А в институте… Да, с практикой они уже разделались, теперь снова идут лекции в институте. — У тебя плохой обмен. Он волновался перед завтрашним днем больше, чем перед самым трудным экзаменом. Я тебе говорил? — Да, да, я знаю. Потом, как рассеянный студент во время лекций, решивший вдруг проявить усердие и послушать профессора, он глубоко вздохнул и, подперев голову рукой, с любопытством уставился на Вадима.

И вот Спартак сказал: — Мы должны были рассмотреть сегодня еще одно заявление о даче рекомендации в партию — заявление Палавина. И получится, что, например, работы по советской литературе будут писать только четверокурсники, потому что советская литература читается на последнем курсе… — Справедливо, но позвольте, — быстро сказал Козельский, повернувшись к Лагоденко.

Вадиму он уже раз пять напоминал: — Насчет трамбовочки прошу… Не забыли? Вот-вот: как полштычка, так сейчас трамбовочкой… Работа наладилась по всему участку. Вадим, не слышавший начала выступления Спартака, ничего пока не понимал.

Он вспоминал весь тот снежный и странный день, и чем дальше этот день отодвигался назад, тем ярче были воспоминания, ярче и неправдоподобней. :

Поужинаем все вместе, потом позанимаетесь. Подсев к печке, он смотрел в огонь. — Это вроде общественного смотра? Или викторины? Боже, какие громкие слова — «цель жизни»! Мы этим в седьмом классе переболели… Что с тобой, Вадик? Она смотрела на него с веселым недоумением, а он растерянно, нахмурившись, молчал: — Ну конечно, правильно, — пробормотал он наконец, точно отвечая на свои мысли.

Он слышал еще чьи-то выкрики, и общий, возникший вдруг шум всего зала, и громкий, чеканный голос Спартака: «Товарищи, ти-ше! Ти-ше!» Неожиданно стало тихо.

Спать осталось пять часов. Каждая книга вызывала самые яростные и противоречивые суждения: «Ерунда!», «Фальшивка!», «Лучшая вещь о войне!», «Дамское рукоделье!», «Это все для детей!», «Это настоящая правда!» Сергей и Каплин наседали на Лагоденко, пытаясь вернуть его в область теоретического спора: — Ну хорошо, а основное отличие соцреализма от критического? — Да возьмите Горького… — Только без цитат — своими словами!.

— Что я, маленькая? Однако Сергей и на этот раз был настойчив и проводил Люсю до метро. Нет, Сережка определенно талантлив, и многосторонне. Когда профессор сделал наконец паузу, Лена, даже не придвинув записку, а пренебрежительно развернув ее там, где она лежала, на середине стола, прочла ее издалека. — Узкая, круглая… Это точно, у него такая спина. Палавин посмотрел на Вадима в упор. И чем больше, тем лучше, — вот как, по-моему. А здесь это легче, чем в университете. Муся посмотрела на него удивленно. Жили мы на лесном кордоне, в дремучей-дремучей дубраве… Они снова шли рядом, медленно передвигая лыжи, и Оля рассказывала об экспедиции. Он то и дело сгибался в поясе, точно отвешивая кому-то короткие поклоны. — Я люблю читать стихи, когда мне грустно, — сказала одна из девушек, — потому что, если грустные стихи, сразу все понятно, а если веселые — тогда развеселишься. — Сегодня ведь первое апреля. — Слабо идет. Он выключил радио, оборвав на полуфразе медовый тенор Александровича. В это время учреждение, где работала Вера Фаддеевна, эвакуировалось в Среднюю Азию и Вадим скрепя сердце уехал вместе с ней в Ташкент. Вадим тяжело дышал и обмахивался шапкой. Кто тебе перечит — ты его крой в голос, бери за кожу, если ты диспетчер являешься». Позже, на вечере в институте, Вадим встречается с Олей.

А обсудить повесть надо было. Действительно, почему Кекс? Вадим с недоумением пожимает плечами. — Удобная диалектика! — рассмеялся Вадим. А карикатуру вы сделайте в красках, вроде вашей последней.