Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему микрометрические инструменты

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему микрометрические инструменты", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему микрометрические инструменты" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вечером, когда это облако освещено вестибюльными огнями, кажется, будто подземная станция горит, густыми клубами выбрасывая дым.

Это же идея, а? Блеск!. Потом к ним подсаживается русская девушка, и голоса албанцев сразу стихают — они старательно и медленно выговаривают русские слова, помогают один другому и больше смеются, чем говорят. — Я хочу сказать, Лена, что есть много… есть такие вещи, которые мы как будто прекрасно понимаем, а потом, в какое-то другое время, вдруг выясняется, что мы понимали их плохо, не всем сердцем. Сергей махнул рукой. Самое интересное сейчас начнется. — Я помню, как ты поучал меня тогда: смотри не влюбись! Это, мол, помешает. Консерватор! — выйдя из Бриза, возмущенно сказал Балашов. — Во-первых, вы дороги не знаете, а во-вторых, очень невежливо было с вашей стороны все время мне спину показывать. На его балетах танцевал сам Людовик Тринадцатый. И Вадим иногда пользовался ею — в те дни, когда Вера Фаддеевна чувствовала себя особенно плохо по утрам. — Зачем мне чужое доделывать? Я свое напишу. Гудят корпуса, только стекла потенькивают. — Хорошо, я позвоню, — сказал Вадим, удивившись. — Костя, к чему эти разговоры? — вдруг горячо заговорила вошедшая в комнату Альбина Трофимовна.

С матерью у Вадима давно уже установились отношения простые и дружеские. Сегодня он опять не пришел, а ведь разговор неминуем. Он ведь приехал в Москву учиться и занимался этим делом добросовестно, не теряя ни минуты.

И не вешать. — Как хорошо — учиться вместе в школе, потом в институте, потом работать вместе! Он, наверное, настоящий твой друг, — сказала Лена задумчиво.

Глупая девочка! Что ж, не надо комедиантствовать! …Как всегда сразу после лекций, в читальном зале было много людей и шумно, в той мере, в какой может быть шумно в библиотеке. У него заслезились глаза, лицо горело.

Вадим поговорил с ребятами несколько минут, потом заметил Олю — она стояла в конце зала и рассматривала громадную красочную афишу, возвещавшую о сегодняшнем вечере.

И нужно. Его боялись и уважали. Вот в чем дело. Во время перерыва Сергей подошел к Вадиму и Лене. Мужской голос почти кричал: — Ишь, негодяй! Я еще доберусь до него, вот увидишь! И взволнованный, дрожащий голос Вали: — Отец, молчи! Это все ни к чему… — Ишь, научился! Негодяй какой… — еще раз гневно крикнул мужчина, закашлялся, умолк.

Счастье — это «со-частье», доля, пай. Девушка застенчиво улыбается, моргая белыми ресницами. Вдруг он вскинул голову: — Да! Но, товарищи, я не принимаю бездоказательной, заушательской критики! Когда человек начинает с апломбом критиковать то, о чем он не имеет ни малейшего представления, и говорит грубую, издевательскую чепуху, тогда мне, товарищи, становится противно слушать и хочется уйти.

Вот чего не могли бы сделать никакие слова. Большая красавица! А умная — вай, вай! Умнее меня на три головы… Вместе со студентами пошел в Третьяковку и Иван Антонович Кречетов. Все это длилось самое большее две минуты.

По-настоящему похожи были только вороны. И почему пневмомолот «вечно молод»? — Ты к словам не придирайся, — сказал Батукин, покраснев. Вышли на мост, там было ветрено, промозгло, и все шли сгорбившись, наклонив головы, пряча лица от ветра в поднятые воротники. :

Клубный совет, как водится, покритиковали, досталось и замдиректора по хозчасти, который второй год обещал студентам бильярд и инструменты для духового оркестра; потом обсуждали программу новогоднего вечера и избрали для подготовки этого вечера специальную комиссию.

Он оказался счастливчиком — ни разу не был ранен. Может потребоваться хирургическое вмешательство, — быстро проговорил Горн. Когда стало тише, студент задумчиво переспросил: — Какое море? — Да.

А вам тем более будет трудно. Шура зачетный проект пишет, а я вот — с хозяйством, приходится… Семейный человек, слушай, ничего не попишешь! Он рассмеялся, видимо, несмотря ни на что, очень довольный своим новым качеством семейного человека.

Лена сидела за столиком возле окна и листала «Крокодил».

А если тебе не нравится, я его сама выпью! — Оля сердито вырвала у Андрея бутылку и поставила в шкаф. Рано утром он уезжал в институт, после лекций обедал в институтской столовой и шел заниматься в библиотеку.

— Ой… хоть бы скорее! Без коллектива он погибнет, это же ясно.

Разговор идет крупнее — об отношении к жизни. Ребята балагурили, дурачились по дороге, девушки пели песни. И сейчас я думаю о тебе… Одним словом, я пришел к тебе посоветоваться — что мне делать? Теперь он смотрел на Вадима в упор. Разве у вас сегодня занятия? — Это в их группе, — пробурчал Палавин, поворачиваясь на другой бок. Январь летел незаметно, казалось, в нем и было всего шесть дней — дни экзаменов. Верно? А ты работаешь медленно, основательно, как дом строишь. — Глупости, сын, конечно… Вадиму не хотелось сегодня рассказывать Вере Фаддеевне о своих отношениях с Сергеем, в которых действительно за последнее время произошла перемена. Вадиму кажется, что игра идет уже несколько часов. Стоя осенней ночью у чердачного окна в каком-нибудь доме на Полянке или на Коровьем валу, глядя на вспышки зениток в небе и мгновенно возникающие розовые нити трассирующих пуль, Вадим проникался новым ощущением — он был уже опорой не только семьи, но и опорой всей своей улицы, всего района, десятков, сотен семей, невидимо спящих или бодрствующих в кромешном мраке затемненного города. Вадим улыбается, глядя в ее застенчиво, с ожиданием поднятые к нему глаза. Пойдем быстрее, а то Андрей уже на холмах, наверное, а мы здесь. Вызываются товарищи Палавин, Белов. — Мы заблудились, — она вдруг тихо рассмеялась.

— Вадька, обратно! — шепнула Лена и сбежала по ступенькам на лед. — Сейчас, — сказал Вадим, вынимая записную книжку. — Это мне Сергей сегодня принес.

Кондукторша со свекольным румянцем на щеках, одетая во множество одежд и оттого невероятно толстая и неповоротливая, сидела на своем месте возле двери и была похожа на «бабу», которой накрывают чайник.

На общем фоне. — Вадим, кстати, и не заметил этого, — сказал Андрей. Его и Андрея Сырых. — Прекрасный аргумент! — сказал Андрей, рассмеявшись. — Просите, — говорит Сизов, вставая. :

Писал в редакцию молодой кузнец Солохин.

Работал первое время в разных книгоиздательствах, потом стал преподавать, писал литературоведческие статьи, издал книгу, получил ученую степень, за ней другую, становился понемногу известным… Сизов был назначен директором института в один из городов Средней Азии и несколько лет не появлялся в Москве.

— А дело такое: хочу взять твои выписки из лекций Козельского и конспекты Фокиной.

Мы шли через Румынию, Венгрию… — И Будапешт брал? — В первых уличных боях мы не участвовали. — А верил ли я твердо? Вот это и надо было решить. — Это действительно хуже. Да и Вере Фаддеевне стало хуже в последние дни. Он угрюмо посмотрел на Вадима, потом на пустой автобус — должно быть, ждал кого-то из Москвы. — Ну как? — Очень интересно, — сказала Нина. Профессора окружили какие-то люди в белых халатах, среди них старичок с сухоньким, розовым лицом, и Андреев продолжал, уже обращаясь к ним: — К счастью, наши предположения не оправдались. — Не знаю. Гуськов довольно рассмеялся. И для всего зала окончание речи Сергея было неожиданным. Пойдем-ка… — Вадим взял Сашу за локоть. — Сережка? Еще бы! Конечно, настоящий! — Вадим почувствовал неожиданное облегчение и прилив энергии, он заговорил горячо: — Знаешь, мы с ним встретились два с половиной года назад как раз возле этого театра, где мы были сегодня. Я, может быть, поступаю некрасиво, потому что он ни с кем не был так откровенен, как со мной. — Пойдем, Вадим? — спросила Лена. — Оставайся у нас ночевать, — предложил Сергей. Сначала он выглядел равнодушным. Я уж думала, невкусно… Покончив с едой и закурив, Вадим наконец спросил: — Что ж она тут рассказывала? — Да много чего рассказала, много… — ответила Вера Фаддеевна, покачав головой.

А говорилось о нем всякое… Сразу после Лагоденко выступила аспирантка Камкова, которая и была ассистенткой Козельского в то злополучное воскресенье.

— Сейчас это модная болезнь. Он не любил этих разговоров. Хотя человечий, конечно, поинтересней. Она была бледна, ее близорукие глаза смотрели растерянно. А потом в детдом попал, под Ростовом. — Что вы! — Он засмеялся. Когда Вадим вернулся в столовую, там было все по-прежнему. — Четырехсотмиллионный народ, по сути, не имел возможности овладеть… — Тише! Это великий народ! Я предлагаю тост! — громко сказал Спартак, шагнув к столу.

Лагоденко как будто невзначай пожал Вадиму руку: — Старик, полный вперед! Поддержим. Но почему все-таки, зная Палавина давно, я впервые начал этот разговор только сейчас, на исходе третьего курса? Надо сказать, что мне как раз мешала эта моя должность «друга детства». :

— Блеск! Поедем вместе. Отец давно не пишет. Он мрачно безмолвствовал всю консультацию, потом попросил у Нины Фокиной ее конспекты и ушел домой.

Он вылез на реферате. Разве он не был радостным? Разве не испытали эти люди, и он вместе с ними, настоящую радость оттого, что добровольно пришли на стройку и работали честно, до усталости, до седьмого пота в этот холодный декабрьский день? Разве не испытали они самую большую радость — радость дружбы, радость одного порыва и одних стремлений для каждого и для всех? Впрочем, их чувства были гораздо проще, обыкновенней, чем эти мысли, взволновавшие вдруг Вадима… — Бело-ов!.

Понятно? Надо самому что-то знать, прежде чем учить других. Это всегда уводит. В мечтах ее не было никакого определенного образа, не было ни лица, ни голоса, ни даже характера, а было много разных лиц и разных характеров, и было ощущение чего-то неведомого и очень близкого, что должно было принести счастье ее сыну и ей самой, бесповоротно изменив ее собственную жизнь.

Чей-то густой, сытый бас — кажется, того толстогубого старшекурсника, что сидел рядом с Каплиным, — проговорил: — У французов есть совет для таких темных случаев — шерше ля фам. — Я послезавтра уезжаю в Харьков, надо купить кое-что, собраться. Он пытался что-то выбрасывать на ходу, что-то сказать иначе, но много ли мог он изменить? Нет, конечно: еще и потому, что от сознания неудачи он растерялся, стал ненаходчив и боялся отступить от написанного, чтобы не нагородить и вовсе чепухи. — Так-таки ничего? — Нет. Незнакомых мужчин было двое — тот самый обещанный Гарик из консерватории, учтивый пышноволосый молодой человек, называвший Лену Еленой Константиновной, и двоюродный брат Лены — щеголеватый лейтенант ВВС, сидевший со скучающим видом на диване и непрестанно куривший. А что, ты занят? У тебя неприемные часы? — После долгого перерыва они впервые взглянули друг другу в глаза. Вадиму нравилось его скуластое, веселое лицо, его неизменная жизнерадостность, его улыбка, сверкающая всеми зубами — белыми и плотными, как зерна в кукурузном початке. — Не жалуемся, товарищ начальник. Козельский ушел, но большинство студентов осталось в аудитории. — Вздумали меня серьезно поучать! Да я лучше вас всех знаю завод и заводских ребят. Ну, это какая Европа!. Сергей тоже оделся, чтобы проводить ее до метро.

Крикливым, мальчишеским голосом говорил Батукин, с ним спорил тот самый густобровый коренастый слесарь — его фамилия была Балашов; выступали один за другим взрослые рабочие, молодые ребята, девушки, читали стихи на память, говорили азартно, наперебой.