Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему международные разделения труда

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему международные разделения труда", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему международные разделения труда" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Лагоденко прошептал Вадиму на ухо: — Хороший реферат, честно говорю. Стало еще шумней, еще тесней, многие уже побывали в буфете и теперь бестолково блуждали по залу, громогласно острили и смеялись.

Вадим отказывался, и они обиженно недоумевали: — Да почему же, черт ты упрямый? Что тебе — наша кухня не нравится? Или, может, умывальник у нас худой? Вадим неловко и смущенно оправдывался: — Ребята, понимаете — мне надо часто звонить в больницу. Даты их юбилеев разнились друг от друга на несколько дней, но по старой традиции общежития все они праздновались в один день — так было и веселей, и торжественней, и экономней. Он вчера тут давал одному — будь здоров! Лагоденко, выступавший в полутяжелом весе, выиграл у своего противника с большим трудом, по очкам. — Вот умница! Как, ты говоришь, его фамилия? Потом они пили чай — Люся отказывалась, но Сергей настоял на своем очень решительно, ему самому хотелось пить. — Пока ты будешь выжидать, он соберет чемодан и укатит куда-нибудь. — И, сильно, по-мужски, сжав руку Вадима, добавил вполголоса: — Мать береги! Ты, брат, глава семьи теперь, опора… Когда возвращались с вокзала, Вадим первый раз взял маму под руку. К Сергею она относилась придирчиво. Активно скучный. Он с удовольствием почувствовал упругую тяжесть земли, клонившую лопату вниз, ее свежий холодный запах и силу своих рук, которые подняли эту тяжесть легко и плавно, как будто без всякого труда.

Сядьте там. К нему подошла его старая знакомая — диспетчер Муся. — Ты?. Его радовало, что именно Балашов сказал Палавину напрямик самые беспощадные и самые справедливые слова.

Вот этот человек — он персональный стипендиат, он всюду и везде, он активист, он собирается вступать в партию.

Обе команды попеременно захватывают подачу и играют с такой яростью, точно бьются за последний мяч. — А над твоими остротами? Это же чистые слезы! Ох, мальчики, плохо острить вы умеете, а никто вот не догадается купить билет в театр, пригласить своих — ну, скажем, подруг по учебе.

Это не выглядело так: бесцеремонно, немножко демонстративно? Не выглядело, да? Ну ладно… В общем, я, конечно, доволен.

— Где ты пропадал?! — кинулся к Вадиму Василий Адамович. Казалось странным, что переулок был так тих и пустынен, а где-то совсем рядом, за стеной, кропотливо трудятся собранные в одно место тысячи людей.

— Да ты, милый мой, по существу должен говорить, о повести! Палавин сейчас же обернулся к Марине Гравец: — Прошу меня хоть здесь, на трибуне, оградить от поучений.

День начинался с насморка, кончался головной болью. Химики подают. Вадим сел с ней рядом и раскрыл книгу. Я поеду на метро до Охотного. — Он вздохнул и рассмеялся, качая головой. У тебя всегда этакий груз, солидность, внушительность. Идет по бульвару, через Метростроевскую и Крымский мост… Он как будто пьян, и даже трудно сказать — отчего.

Я переодеваюсь, — мрачно сказал Лесик, снимая пиджак. Подумай! — издали еще раз крикнул Спартак. И тебе… Ты спокойно сдашь сессию. :

Он снова был один, и мысли о маме, вернее, одна мысль о маме вновь целиком овладела им, вытеснив все остальные. Да, прав Галустян — мало мы видим, недостаточно знаем жизнь.

Не допустит. И времени всегда в обрез, и поговорить-то в толкучке, на проходе неудобно — помнут друг другу руки, поулыбаются: — А ты здоров стал! Ну как? — Да ничего! А как на заводе? — Да работаем, даем стружку… Серега на учебу ушел, директор у нас новый.

— Брэк! Брэк! — закричал Спартак, оттаскивая Вадима за рукав. — Батюшки! — шепотом сказала Ирина Викторовна, всплеснув руками и прижав их к груди.

Причины в том, что все эти сорок лет, эти бурные, трудные сорок лет ты жил неправильно.

— Дай, Сережа-а! — Еще коротенький! — шепчет Сергей, задыхаясь. Пошатываясь на затекших ногах, Вадим прошел к двери и спрыгнул на землю. Темно-русые волосы, примятые над лбом шапкой, торчат с боков жесткими густыми вихрами — какой шутовской вид! Надо как-то пригладить их, смочить… Когда он намыливал щеки, пришел Сергей.

Я сейчас тороплюсь, товарищи, но на следующем заседании мы подробно обсудим все о сборнике.

Вскоре по возвращении из лыжного похода Рая пошла к Грузиновым. — Ну, как ты живешь? — вдруг спросил Спартак, все еще не оборачиваясь. И Палавин сел на свое место, глубоко и с удовлетворением вздохнул и принялся набивать трубку. — Я вам прокладывал лыжню, — сказал Вадим. Реферат Нины Фокиной прошел успешно, и этот успех еще более подстегнул Сергея. Нет, он не узнает Вадима. Вадим искренне чувствовал себя победителем. Из аудитории вышла Камкова, ассистентка Козельского. — Может, ты тоже выступала на совете? Или ты сидела под кафедрой? — Нет, я не сидела и даже не присутствовала, но я тоже поразилась! — стремительно, нимало не смутившись, ответила Люся. Вадим танцевать не собирался, но в зал вошел. Но этот прием мог обескуражить кого угодно, только не Лагоденко. — Я ее и один донесу. — Спасибо! — он хватает Вадима за руку и трясет ее изо всех сил. Отец Андрея был мастером в группе монтажников, его часто посылали в длительные командировки на заводы Ленинграда, Ростова, Коломны. — А вы расскажите поподробней. Он зевнул и поднялся, чтобы набить трубку. » — Ушел домой, — решила Оля. Читал, одним словом. Первый год в институте был годом присматривания, привыкания к новой жизни, был годом медленных сдвигов, трудных и незаметных побед и — главное, главное! — был годом радостного, несмотря ни на что, и жадного наслаждения миром, работой, ощущением верно начатого, основного для жизни дела. Команды уходят с площадки на короткий перерыв. Исключили из комсомола парня за связь с девушкой, у которой остался ребенок после него. Все были заняты своими делами. — Не шути, Вадим.

Они молчат некоторое время и оба серьезно и внимательно рассматривают рисунок. Для чего он, оказывается, ходил на завод? Все для того же.

В воскресенье опять был на матче. После своего неудачного литературного дебюта Палавин целую неделю не приходил в институт. — А где же Петька? Рая пожала плечами. Мы были мальчишками.

Отношения между ним и профессором, и без того натянутые, обострились за последнее время до крайности. Нет, отец был суровый человек, требовательный до придирчивости, не умевший подлаживаться ни к кому и ни к чему. Мы обсуждаем сегодня поведение человека, его характер и жизнь. :

Ему это было приятно. — Он помолчал мгновение и неожиданно громко, протяжно, с нарочито тоскливой интонацией продекламировал: Вне сильных чувств и важных категорий, Без бурных сцен в сиянье тысяч свеч Неприбранное будничное горе — Единственная стоящая вещь… — Что, что? — переспросил Лагоденко, нахмурясь.

Играл на аккордеоне Лесик; голова его была опущена на грудь, и казалось, он спит, но играл он безошибочно и все что угодно. Но в троллейбусе, который идет от библиотеки до Калужской четверть часа, мысли о завтрашнем дне накинулись на него, как стая гончих, спущенная со своры.

Почему же не сделать это на бумаге? — думал Вадим, быстро шагая по мерзлой, бугристой земле бульвара.

— Я думала очень долго — и решила… Да, в Сталинградскую область. — Не правда ли? Работа над рефератом будет, так сказать, естественным продолжением прослушанного в аудитории. Меня, говорит, обвиняют, например, в низкопоклонстве. Сергей стоял за его спиной и говорил мягко, снисходительно, обращаясь к отраженному в зеркале хмурому лицу Вадима: — Ты будешь выступать на ученом совете против Козельского? — Если понадобится — выступлю. Вот их распиливают в лесу. — Старайтесь. Я бы даже сказал, наивно… Нет? Вы не согласны? Уловив в тоне Козельского скрытую насмешку, Вадим сразу почувствовал себя спокойней. — Я имею больше прав выступать, чем ты… — Никаких прав ты не имеешь! — Больше, — повторил Палавин. Это и был, несомненно, «звук треснувшего горшка». И хотелось в Москву. Потом ничего… Мы канал строили летом… У нас знаешь какое лето? А в степи — вай дод, жара!. — А что такое? — спросил Сергей. Даже Елка. Каждая книга вызывала самые яростные и противоречивые суждения: «Ерунда!», «Фальшивка!», «Лучшая вещь о войне!», «Дамское рукоделье!», «Это все для детей!», «Это настоящая правда!» Сергей и Каплин наседали на Лагоденко, пытаясь вернуть его в область теоретического спора: — Ну хорошо, а основное отличие соцреализма от критического? — Да возьмите Горького… — Только без цитат — своими словами!.

Медленно, с бьющимся сердцем, он проходит через площадь и все время смотрит направо. — Сережа, Сережа, подожди! Здравствуй, не уходи, ты мне нужен! — затараторила она, вцепляясь в Сережину пуговицу.

— Сколько людей на набережной, и стоят часами! По-моему, это ротозейство… — Да нет, ты ничего не понимаешь! Идем немедленно! — И Лагоденко поднял Нину двумя руками за талию и легко понес через всю комнату к двери. По ходу дела. Ведь так? И этот паренек заводской назвал ее «вредной», конечно, напрасно.

Симфония! Идемте, а они пусть тут один на один сражаются. Я не смогу. Однако у дверей своей комнаты он остановился и спросил с интересом: — Как вы думаете ехать на Смоленскую площадь? Аркадий Львович был поклонником всяческой рационализации и особенно в области транспорта. Их было немного, все сели, и остались еще свободные места. :

— Ну, как дела, хлопцы? — спрашивает он улыбаясь. — Вы же нас покидаете? Говорите — времени жалко? Досадно, но что ж… — Ну не-ет! — Сергей шутливо замотал головой.

Надо было автору вместе со своими товарищами почаще у нас на заводе бывать. С горячностью занялся он комсомольской работой. Предложенная Вадимом резолюция — поставить перед деканом вопрос о Козельском — также была принята.

Она уехала в Харьков. Люся Воронкова была упоена всем происшедшим и тем, что еще готовилось произойти. На подоконнике две легкие, трехкилограммовые гантельки и рядом пузатая, с длинным горлышком бутылка коньяка.

И эти тихие светлые залы каждый раз волнуют по-новому. — Полчаса назад закончился ученый совет, и если б вы только знали, как попало Козельскому! — Наконец-то! — сказал Лагоденко. Полчаса как ушла. Это смутное раздражение и мешало Вадиму говорить с Лагоденко начистоту: за что-то осудить, а с чем-то согласиться, ободрить спокойно, по-дружески. Да, он был пьян, и Вадим подумал, что продолжать этот разговор дальше не имеет смысла. «Я хочу спать», — сказала она сердито. — Интересно, в магазине или с рук? — У знакомых. — И последнее, — с азартом закончила Лена. Не правда ли? Можно устраивать интересные вечера, концерты. Палавин замолчал. — Чтоб все тебя видели. Я как раз хочу, чтобы меня дельно критиковали. Это и есть первый опыт. — Обязательно. И относится он к нашему обществу так же, как к новой литературе, — иронизирует в душе. Рабочий класс! Шутишь? От рабочего класса никак нельзя отрываться. О да! Это удобно, ни к чему не обязывает… — Но позволь — какое отношение стиль моей личной жизни… — Прямое! Если б ты не воспитывал молодежь, я бы, наверное, промолчал.

И я вижу — дело не такое уж серьезное, а Сергею может сильно повредить. В райкоме нам посоветовали обратиться в какой-нибудь литфак. — И так забудем, просить нечего. Нет, нет!. И то по делу. Насчет формализма, отрыва от этого самого… от… — Люся даже поперхнулась, так она была возбуждена и торопилась выговориться, — от современности! А Крылов сказал: вы, говорит, препарируете литературные образы, как трупы!.