Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему картина мона лиза

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему картина мона лиза", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему картина мона лиза" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Отец играл с ними в городки — он очень любил городки — и всех обыгрывал… А когда мама брала отпуск — это бывало в августе, они все трое часто уплывали с самого раннего утра на лодке куда нибудь очень далеко, на весь день.

С ней было нелегко и делалось все труднее. И пахло от него хорошим табаком. В комнате горела, поблескивая бронзой, настольная лампа. А он между тем пишет и пишет. — Поздравь меня, старина! — сказал он, улыбаясь. А вижу — профессор сильно не похож на себя, то ли больной он, то ли… Договорить он не успел, потому что с треском отворилась дверь и в комнату влетела Люся Воронкова. А Лагоденко мы накажем! Он должен научиться не только уважать преподавателей, но и жить в нашем студенческом общежитии. Затем сам Каплин выдвинул Палавина, и его поддержала Камкова. — Куда-то я шел… — Тогда идем к нам! Идем! Он подумал и согласился. Зрители-болельщики нетерпеливо шумели, сидя на низких и длинных гимнастических скамьях, поставленных вокруг площадки. Козельский сообщил в курсовое бюро, что Лагоденко при сдаче экзамена нагрубил ему, назвал схоластом и невеждой, — все это было в присутствии ассистента. — Такие истины, Андрюша, ты-можешь приберечь до экзаменов. — Проворонил штамп, тебя и критикуют. Это несерьезно. Кому из них дадут — это решит ученый совет. — Полы как полы. — Это о Козельском? — Да. Но я не об этом.

— Сергей, отчего ты перешел на заочный и задумал уезжать? Отвечай честно: оттого, что не согласен с нами? Считаешь себя невинно пострадавшим? Отвечай! Палавин угрюмо смотрел в окно.

— Кто же начнет? Товарищи, давайте смелее! — приглашала Марина.

Они стояли на опушке бора. Мы уж тебя ждали, ждали… Подойдя к нему ближе, она спросила тихо: — Отчего ты не переоделся? — Я прямо с завода. — Что это вы… какие-то? — Какие — какие-то? Не говори глупостей.

— Во-первых, я не ковыряюсь. Соглашайся, Сергей! Да, я же тебя и не поздравил со стипендией, — он пожал Палавину руку, и тот поклонился с подчеркнутой галантностью и прижал левую руку к сердцу.

Вот так я и шел в третий раз к нему. Первая игра проиграна со счетом пятнадцать — шесть. Росли вместе, учились… И домами сколько лет знакомы. Видите ли, я не считаю поступок Сергея плагиатом — реферат, в общем, работа самостоятельная.

В прошлом году они недолгое время занимались вместе в художественной студии, где Лагоденко рисовал одни морские пейзажи и сражения.

— Это какая? — спросил Вадим, улыбнувшись. — Он помолчал мгновение и неожиданно громко, протяжно, с нарочито тоскливой интонацией продекламировал: Вне сильных чувств и важных категорий, Без бурных сцен в сиянье тысяч свеч Неприбранное будничное горе — Единственная стоящая вещь… — Что, что? — переспросил Лагоденко, нахмурясь.

И об этом не следовало жалеть. Может быть, и ничего не выйдет. Студенты по-хозяйски бродили по залу, коридорам, некоторые подходили к Палавину, сидевшему за столом на эстраде рядом со Спартаком, и что-то говорили ему со смехом, заглядывали в рукопись… Андрей привел почти весь литературный кружок. :

Только бы поймать его, не упустить, принять на мягкие пальцы и подчинить его дикую волю своей воле, сделав его союзником, а не врагом! Рашид словно переродился, он бьет из любых положений, обманывает, ловко хитрит, и каждый его маневр сопровождается рычанием обезумевших от восторга первокурсников, которые пришли сюда, кажется, в полном составе.

— Так тебя ж, Дима, воспитывали где? Дома. — Ну-у? Так, так… — Сергей кивал и улыбался все так же добродушно, но в голосе его зазвучала вдруг жесткая нота.

— Во-первых, изволь научиться стучать, прежде чем… — Есть, хорошо, — миролюбиво кивнул Костя. И все же он настиг ее. Если не записывать, многое забывается, — сказал он озабоченно.

Все чаще стали появляться у отца мысли о неизбежной разлуке с детьми.

— Не надейтесь, пикантных подробностей вы не услышите. А тебя просто не узнать… — Ну хорошо, после… Так ты приехала? Ну, рассказывай, рассказывай, Раечка! Интересно было? Рая рассказывала долго, но без увлечения, чувствуя, что пришла некстати и удерживают ее только из вежливости.

Для того чтобы лучше запоминать слова, Вадим придумывал всяческие ухищрения: завел себе словарь-блокнотик и всегда носил его в кармане, читая где попало, выписывал слова на отдельные листочки — на одной стороне английское, на другой русское и играл сам с собой в детское лото.

— Я не обещаю, Лена, — сказал он. Четыре верхних этажа — современная надстройка из красного, еще не оштукатуренного кирпича. Андрей берет Вадима за локоть. Они не обросли еще библиографией, критики сами часто путаются, ошибаются в их оценке. — По-моему, мы заболели так же, как он, — сказал Вадим. И эти величественные жесты, и трубка, и эти благородные седины, и его знания — он и знания свои носит напоказ. Кто из них поедет — выяснится в ближайшие дни. Надо было пройти через реку в лес. Вадим заранее радостно предвкушал, как он будет водить Рашида по лабиринту залов, знакомых ему, как его собственный дом, рассказывать о художниках, наблюдать за восхищением Рашида. — Ребята, не надо говорить о войне… — А знаете, что мне пришло в голову? — сказал вдруг Мак оживленно. И пахло от него хорошим табаком. За нее ведь и борются. Только второй раз я оппонировать не буду. Когда Вадим подошел к открытой эстраде, все поле перед нею было уже заполнено зрителями. — У тебя плохой обмен. — Здравствуйте, мальчики! — сказала Лена. — Это ваша постель. Его томила головная боль, начиналась изжога. Опять к ним подъехали мальчишки и демонстративно закрутились возле самой скамейки. 9 В среду Палавин пришел в институт. А надоела мне как… — Сергей слабо шевельнул кистью и усмехнулся невесело, — хуже микстуры… Спасибо, ребята, что зашли. Одним словом, успех был полный. — Пришел доктор Федор Иванович и с ним какой-то профессор, — сказала она вполголоса. Хмурый, небритый, в черной флотской шинели, он остановился в дверях, и его сразу не заметили. Никакого сна нет. Надо его… — Сергей вынул записную книжку и что-то быстро записал. — Сядь! — крикнул Каплин, ударив кулаком по столу. — А рубашки я все-таки буду сам стирать. Глядя на ее порозовевшие щеки и сияющие глаза, Вадим подумал, что она, должно быть, самая юная и самая счастливая сейчас в этом зале.

И точно так же ты не знаешь ни Спартака, ни Андрея, ни этого дурака Лагоденко, фаршированного морскими словечками… — Молчи! Или… — сказал Вадим таким голосом, что Палавин вдруг замолчал.

Нижний этаж здания освободился, и там был организован «малый» спортивный зал — в дополнение к старому «большому» институтскому спортзалу. — Какой же это заготовительный? Это третий механический. — Так ведь то в жизни, Николай! — сказала Альбина Трофимовна улыбаясь.

— Я всегда работаю медленно, ты же знаешь. Еще в начале его выступления в комнату вошли Федор Андреевич Крылов и Левчук и сели позади стола бюро. — Батюшки, страсть-то какая! Что это вы Бориса Матвеевича в таком затрапезном виде изобразили? — А это одеяние средневекового схоласта, Иван Антонович. :

Неизвестно почему, они перестали разговаривать друг с другом.

Облокотившись на ручку кресла, он сидел не двигаясь и неотрывно смотрел на людей, говоривших о нем с трибуны.

Несколько месяцев назад моя сестра познакомила меня с Сергеем и попросила помочь ему в реферате, который он писал, о тургеневской драматургии.

Она по неделям не бывала дома — в маленьком домике, сложенном из саманного кирпича, где они жили с Вадимом. Перед звонком к Сергею подбежала пухленькая, с тонкими белыми косичками, похожая на школьницу Валюша Мауэр. Андрей вышел на веранду и, вернувшись с охапкой дров, с грохотом бросил ее на железный лист возле кухонной печи. — Борис Матвеевич, вот меня обвиняют в том, что я недостаточно обрисовал мировоззрение Тургенева и мало сказал о кружке Станкевича. — Вот Козельский читает, — говорит Воронкова, — и не спецкурс, а общий курс, и — пожалуйста! Все ясно, определенно… — Разжевано, да? — перебивает Фокина. И в городе, деловом и дождливом, в его будничной суете не было и следа этой жизни. — Не правда ли? Работа над рефератом будет, так сказать, естественным продолжением прослушанного в аудитории. Послезавтра. Но часто слышал я от него такие речи: «Я, мол, всю войну прошел, от звонка до звонка, три раны имею и пять наград. Как только Вадим нажал кнопку звонка, дверь сейчас же открыли. Так вот, борьба с ними и борьба с чертами эгоизма, корыстолюбия, зависти, мещанских предрассудков в нас самих — это и есть борьба за нравственность, за укрепление и завершение коммунизма.

А знаменитый репортаж о футбольном матче почти целиком написан Алешей Ремешковым… Медленными шагами выходит к трибуне Палавин.

— Мы начали встречаться в Москве, и все чаще. Ну почему, как по-твоему? Почему?» Больше всего его раздражало то, что мать через три года после его возвращения из армии как будто совсем забыла, что он прошел фронт, видел столько страшного и жестокого, что он стал на войне настоящим мужчиной и знает о жизни такое, что ей и не снилось.

— И вы проиграли. Лимонов ты не получишь, это решено. Впрочем, нет, она сказала это негромко, обыкновенным голосом. :

— Знаешь, я люблю смотреть на людей в театре, — говорит она вполголоса, — и угадывать: кто они такие, как живут? Это очень занятно… Правда? Вот, например… — Не опуская бинокля, Лена придвинулась к Вадиму и заговорила таинственно: — Вон сидит молодой парень… рабочий, наверно… Это его премировали билетом, да? Потому что он один… А вон студентки болтают, справа — видишь? Обсуждают кого-нибудь из своей группы.

— Я уезжаю в Севастополь, Дима, — сказал он неожиданно. Тонкие плети традесканции, подвешенной высоко к потолку, тихо и непрерывно покачиваются.

Всем было тягостно смотреть на него. Возле одной стены лежала груда труб различного диаметра, они все были черные, блестящие и остро пахли смазкой.

Я им очень благодарен, безусловно. Он освободит их. — Вот как! А я не знал… Но работа в общем идет успешно? Затруднений нет? — Нет, пожалуй… особых нет… — Ну, прекрасно! А все-таки я мог бы вам помочь, скажите по совести?. Первый год в институте был годом присматривания, привыкания к новой жизни, был годом медленных сдвигов, трудных и незаметных побед и — главное, главное! — был годом радостного, несмотря ни на что, и жадного наслаждения миром, работой, ощущением верно начатого, основного для жизни дела. — О Козельском что-нибудь было в печати? — спросила она вполголоса. — Ну да, — бормочет Вадим глухо. Но я не желаю быть жертвой! Я требую разговора по существу! — Хорошо. Но там надо было кое-что доделать, отшлифовать, а я вчера не успел. Вадим остановился вместе с Рашидом у картины Верещагина «Перед атакой под Плевной». Я не позволю производить над собой эксперименты! — Он говорил теперь очень громко и уверенно и размахивал кулаком, точно нацеливаясь самого себя ударить в подбородок. — У тебя, Сережка, просто талант какой-то! — искренне говорил он другу. Все ему нипочем, никаких авторитетов — подумаешь, сверхличность! Учиться надо, вот что! Сергей вздохнул и закивал озабоченно: — Это главное, конечно. — Было, Андрюша, — сказал он, усмехнувшись, — было, да сплыло! — Как же так? — Да так вот.

Он лечил себя сам: пил кальцекс, обвязал шею шарфом; балконную дверь он завалил ковром, чтобы не дуло, и старался пореже выходить в коридор. Он даже вызвался помочь мне развить одну тему — о судьбе личности в социалистическом обществе, у меня это только намечено.