Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему экспо 2017 на казахском

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему экспо 2017 на казахском", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему экспо 2017 на казахском" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— За ушами дольше держится, знай, — объяснила она деловито. Вадим посматривал на Лену, которая в группе девушек говорила особенно громко и оживленно: — А ведь замечательно, что у нас будет свой журнал, — правда, девочки? Как жалко, что я не член общества! — Кто мешает тебе вступить? — спросила Нина.

— Лучше эта крайность, чем обратная! — Нет, не лучше! Это опасная, это вредная крайность! — взволнованно и сердито заговорил Федя Каплин, подступая к Лагоденко. По-моему, научное общество должно как-то обогащать науку, а это пока не в наших силах. — Ну что ж. И Вадим взял книгу и принялся листать ее и разглядывать. А будет один юноша, Гарик, из консерватории, один из театрального училища, школьные подруги Лены, ее двоюродный брат… Она сыпала именами, говорила о каких-то незнакомых людях — Вадим слушал рассеянно. Теперь он рядовой, затерян в гуще третьего курса, и в руках у него какой-то цветок. — Вы гений, Рашид! И тогда у человека бывает настоящее личное счастье. Очень большая, сложная… разная… и тоже в ней будут всякие трудности, и беды, и радости, все своим чередом. И одновременно решится вопрос о персональной стипендии. Но любить Москву — это значит любить родину, а любить родину — значит любить то великое дело, ради которого и живет наша родина, трудится, воюет, побеждает… Спустившись с площади, Вадим выходит на Чугунный мост. Глупо, что в эти сложные отношения впуталась Лена. — Я хочу сказать, Лена, что есть много… есть такие вещи, которые мы как будто прекрасно понимаем, а потом, в какое-то другое время, вдруг выясняется, что мы понимали их плохо, не всем сердцем.

— И добавил тихо и твердо: — Что хотелось, то и написал. Вадим молча взял ее, кивнул и пошел к выходу. Веселое его появление всех оживило, даже постороннюю публику, один только Лагоденко сразу насупился и умолк на всю дорогу.

Он смотрел в окно, надеясь увидеть Лену: с кем она уйдет из института, одна или с Сергеем? По двору к воротам шло много людей, непрерывно хлопали входные двери.

Лена кивнула, не поднимая головы. Как только Вадим нажал кнопку звонка, дверь сейчас же открыли. — Тогда другое дело. Лакеи гасят свечи, давно умолкли речи… Разъезд гостей… Сколько мехов, дорогих бриллиантов, туфель на микропористой резине… Вадим решил на несколько минут забежать в комнату ребят, на второй этаж, где жил Лагоденко.

— Ты видела ее на просмотре. — С Палавиным я не пойду, — сказал вдруг Лагоденко.

А на самом деле такой большой перемены, конечно, нет и еще не могло быть. Жми, Вася, по корпусу, — он плывет!! — Моряк вышел! Моряк! — провозгласили мальчишки, когда на ринге появился Лагоденко.

Все уже усаживались за стол, и кипела та шумная суетливая неразбериха, когда одному не хватает стакана, у другого нет вилки, третьему не на чем сидеть, и он садится с кем-то на один стул, и после первого неудачного движения оба летят, под общий хохот, на пол… — Явление десятое, те же и Вадим Белов! Где музыка? — закричал, вскакивая с места, долговязый Лесик.

А так было очень скучно. Студенты толпятся на улице перед воротами и в сквере. А на самом деле такой большой перемены, конечно, нет и еще не могло быть. Вытирая лицо, он держал полотенце, так напрягая руки, точно держал двухпудовую гирю.

— Ну вот, хлопцы, слушайте… — наконец проговорил он машинально, все еще думая о чем-то другом. Андрей Сырых и Кузнецов сидели в одном из задних рядов и делали Вадиму приглашающие жесты, имевшие только символический смысл — сесть рядом с ними было негде. Ведь здесь живет Лена, здесь она завтракает по утрам, торопясь в институт и поглядывая на эти часы в круглом ореховом футляре, и вечером сидит за чаем, и лицо ее — смугло-розовое от абажура, здесь она играет на пианино, читает, забравшись с ногами на диван — вот так же сидит она в институте на подоконнике, поджав ногу… И Вадиму никуда вдруг не захотелось уходить отсюда — зачем этот глупый театр, что в нем? — он с радостью отдал бы оба билета Альбине Трофимовне, лишь бы остаться здесь, побыть хоть немного с Леной вдвоем. :

А вообще-то… вообще, конечно, хотелось быть впереди, во всем… хотелось выдвинуться… Мне сейчас очень тяжело, Вадим… — Еще тяжелей будет, — сказал Вадим тихо и уверенно.

— У меня был брат. С соседнего участка доносился бас Лагоденко: он кого-то отчитывал, с кем-то бурно спорил.

— Я не вышел бы, если б не Палавин, — заговорил Вадим медленно, чтобы выровнять голос. Я подаю в кандидаты партии.

— Пожалуйста, — Камкова отодвинулась, пропуская его в аудиторию.

Темы рефератов берутся у нас не только случайно, беспланово, но и безыдейно — да, в том смысле, что они слишком уж академичны, литературны и очень мало связаны с современностью.

— А, да! — Марина понимающе кивнула.

— Сейчас ноль часов пятьдесят минут. — Мне почему-то всю жизнь казалось, что ты мне завидуешь. Смотреть в конспект, блуждать глазами по строчкам и думать совсем о другом — какое нелепое, мучительное занятие! Он принялся рассматривать убранство палавинского стола. А он между тем пишет и пишет. Кавказские мимозы — их привозили каждое утро на самолетах — продавались на всех углах. Можете писать что угодно, это дела не изменит. — Пора, пора начинать! Я же полгода без дела болтаюсь, надоело… Вадим давно решил — он поступит в педагогический, на литературный факультет. — Так я же давно готова! — воскликнула Лена, беря с подзеркальника флакон духов и капая себе на ладонь. — У тебя что-то новое на голове. Затем сам Каплин выдвинул Палавина, и его поддержала Камкова. Ему шел семнадцатый, и он только летом получил приписное свидетельство. И вот на этом благородном поприще он что-то недосмотрел, провинился… Ай-яй-яй! — Палавин сцепил руки в пальцах и горестно покачал головой. Письмо это случайно прочла моя сестра, Женя, и рассказала обо всем матери… И тут он как раз зашел зачем-то, меня дома не было. «Врет про главу, — подумал он, — просто на лыжах ходит хуже, чем я, и не хочет перед Леной позориться». — У вас есть какое-нибудь заключение? — Пожалуйста, — инженер покопался в столе и вытащил лист бумаги.

Ей было тяжело решиться на этот разговор со мной. Его давний знакомый работал в губернском отделе народного образования.

— В больницу кто-нибудь из нас… — Я схожу, — сказала Нина Фокина. Оба устали от разговоров, многочасовой непрерывной ходьбы.

— Товарищ, вы неправильно лопаточку держите, — говорил он, осторожно покашливая. — Вадим, ты занят сейчас? — Уже нет. Липатыч взял пальто и, встряхнув его с оттенком пренебрежения, сказал ворчливо: — Напутало! А я тебе скажу — раньше-то все по-простому было. Мяч у Вадима, и он хорошо знает, как нужно давать Сергею — немножко ближе к середине сетки. :

Вадим вышел на улицу вместе со Спартаком.

Старые немецкие картины, появившиеся в эти дни на городских экранах, возмущали Мусю не меньше, чем поведение «этого Ференчука».

Зрителям это понравилось, все захлопали.

Так что… — Моих детей? — спросила Оля удивленно и вдруг расхохоталась так звонко, что на нее оглянулись прохожие. Вдруг лицо ее просияло. Нагнув голову, упорно, из-подо лба он ловил нестойкий, ускользающий взгляд голубых глаз Сергея. Эти двадцать дней… ну, я писал реферат о Чернышевском, писал день и ночь, чтобы как-то отвлечь себя… А зачем? А потом? Куда его — под подушку? Кому читать?. Играть рядом с ним было легко: он не ворчал, как Палавин, за плохой пас, не нервничал, выражаясь волейбольным жаргоном — «не шипел». Женя Топорков, тоже волнуясь, топчется в своем углу. Я передавал тебе? Вадим отрицательно покачал головой. — Ты же в сборник не попадешь! — Ну, не попаду. — Дима, что ты там ищешь? — спросила вдруг Вера Фаддеевна. Небрежно, костяшкой среднего пальца прижал кнопку звонка и за одну минуту, пока открыли дверь, успел сообщить Вадиму следующее: — Квартира-то не его, а сестры его замужней. Он к девушкам не придирается. А не должны! Понятно? Надо доказать, что мы имели право вторгнуться в личную жизнь — и не только имели право, а должны были это сделать. — А вот интересно: существует ли между слесарями и, допустим, токарями что-то вроде соперничества? Ну, вроде чеховского: «плотник супротив столяра»? Лагоденко, взяв Сергея за локоть, сказал негромко: — Слушай, брось… Не задерживай человека.

Да ведь она же уехала! Уехала в Харьков. Хотя человечий, конечно, поинтересней.

Зимнее утро сумеречно, как вечер. — Хорошо, что ты пришел, он сразу отлип. — Начальник цеха улыбнулся и подмигнул Андрею красным глазом.

Всем хотелось попасть в сборник, а Сергею особенно. А Райка должна понимать это и не обижаться. И сразу стало тихо, только наверху еще изредка топали и что-то глухо, тягуче пели. — Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую. В общество сразу записалось много студентов, и одним из первых — Вадим. :

В первое мгновение Вадиму показалось, что и людей-то здесь нет, а одни машины. И я должен сказать, что и в личной и в общественной жизни Палавин ведет себя не так, как полагается комсомольцу.

У нее был несильный, но мягкий, приятный голос она называла его, кажется, «лирическим сопрано» , и пела она… да, пела она хорошо. Поет, как тетерев на току, и ничего вокруг не слышит, кроме своей песни… Вадим бегло оглядел других слушателей.

— Милый Вадик, ты мог бы сказать обо мне и похуже вещи. Да, неприятнее всего было то, что Сергей был «свой», Вадима связывало с ним очень много, и тем болезненней чувствовал Вадим малейшую фальшь в поведении Сергея.

Идут страшные споры. — Там винт сорвался. Нет-с, я не люблю коньяк…» И вообще он был доволен собой. Вера Фаддеевна делала вид, что спит. А где они? — Спартак, ты же сам сказал, что он поступил подло! — Я сказал. Нельзя его нагружать. Совсем стемнело. — Для твоих же гостей. Пчел заведем. Сергей прохаживался по комнате и гундосым, насморочным голосом читал по учебнику упражнения: — «Я пью каждый вечер чай с бисквитами… Пью ли я каждый вечер чай с бисквитами?» — В конце концов вовсе не плохо, что она пришла. А как ты себя чувствуешь? — Он старался говорить громким и бодрым голосом и что-то делать руками. Надо ж додуматься! Я сказал, конечно, что не смогу этого сделать. Лучше уж скушать порцию пломбира за два девяносто, чем смотреть эту стряпню. «Раз… два… три… четыре…» — хором считали зрители. — Пожалуйста, товарищ Крезберг. — Одно меня губит — ничего не умею спокойно! Работать — так до упаду, все забыть. — Знаю, знаю! Ну, как ты? Черт! — Сергей стискивает Вадима в объятиях, трясет его и хохочет. Понятно? Надо самому что-то знать, прежде чем учить других. А потом начиналась осень, пустели дачи, в поле и в лесу почти не встречалось людей, да и те, кто встречался, были редкие огородники, торопящиеся на автобусный круг с мешком картошки за плечами.

И все это вовсе не так, сложней, непонятней… Он заснул в середине ночи, бесконечно утомленный, встревоженный, и сразу закрутило его в мутном, тяжелом сне. Вот он и сам выбегает в коридор, что-то напевая и шлепая себя по лбу покрышкой от волейбольного мяча.