Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему добыча камня

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему добыча камня", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему добыча камня" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Мы сами виноваты, — быстро ответил Сергей, — в том, что у нас беспорядок. Профессор Козельский не сумел еще сделать общество тем, чем ему следовало быть: центром увлекательной творческой работы студентов.

Слова Белова — только слова. Он говорил по-испански, а одна женщина переводила. Гардеробщик Липатыч, высокий мрачноватый старик в ватнике и ветхой мерлушковой шапке куличом, сидел за барьером еще полупустой раздевалки и читал газету. Глаза застилало потом, щипало. — А я, наоборот, похудела, — сказала девушка, засмеявшись. — Это доктор была — девушка такая бледненькая, невзрачная? Сергей взглянул искоса на Вадима и кивнул. Толстая общая тетрадь, она была вся исписана и распухла от этого вдвое. И кажется, уже не о чем говорить. У него было такое чувство, радостное и спокойное, точно он давно знал этих людей. Я поддерживаю кандидатуру Палавина. В общем, должен быть немного актером. — Ну ладно, прости меня, — вдруг пробормотал он угрюмо. — Ребята, пора собираться. Сергей будет читать свою повесть. У него была няня, он учился в лицее и так далее… Иван Антоныч предполагает, что мы достаточно знаем и биографию Пушкина и его творчество. Вскоре затем собралась редколлегия, в которой Лена по-прежнему заведовала сектором культуры и искусства. Погуляем, подышим воздухом, на лыжах покатаемся. За дело, что там говорить! К ним подошли Лена Медовская и Андрей.

— Если ты вздумал обижаться, это очень глупо… Сегодня я занята, пойдем в субботу. — Твоей жизни. Почему защищал? Потому, может быть, что был принципиально не согласен с критиковавшими? Нет, не потому.

— Ах ты, сорока меня все же огорчила! Надеялся я, что павлина прокатят… Ну ладно! В общем, такой у нас с ним вышел разговор… «У меня, — говорит он, — сейчас большие неприятности.

— Ну, как хочешь. Кто из современных поэтов, по вашему мнению, продолжает линию Маяковского? — Да никто! — вдруг отозвался резкий и тонкий, почти мальчишеский голос.

В детстве. Он испытывал такое чувство, точно сам перенес только что тяжелую болезнь, угрожавшую его жизни, и теперь все вернулось к нему — отдых, любимые книги, и февральское синее небо, и снег, которых он не замечал прежде… В один из первых же дней к Вадиму подошел в коридоре Козельский и спросил, как подвигается его реферат.

— Ты что как осенний день? — спросил его Сергей улыбаясь. Простилась кивком, даже не сказала «до свиданья!».

И они поднялись и выпили за отважных людей во всем мире, думая о них с восхищением и гордостью. А он смотрит вслед и улыбается счастливо и изумленно: подумать только, завтра и он пойдет в Третьяковку! А если захочет, то пойдет и сегодня.

Весной она кончает. Иван Антонович остановился на углу и стал прощаться. Редкие пассажиры прогуливались в ожидании поезда по просторному, зеркально блестящему залу, сидели на мраморных скамейках.

— А теперь будем играть контровую и выиграем! К третьей, решающей игре Василий Адамович замышляет какую-то замену. А это подушка, только смените наволочку. Иван Антонович утвердительно закивал. — Во-первых, по советской литературе у нас есть специальный консультант — доцент Горлинков. :

Ты тогда чуть не засыпался. — По дороге мы могли балагурить и валять дурака, а на заводе надо держаться солидно.

Вадим слышал ее голос за спиной, даже шепот — она шепталась о чем-то с Ниной Фокиной, — потом смех. Он в глаза не видел настоящего цеха, он, гражданин индустриальной державы, самой могучей в мире.

Вера Фаддеевна и в детстве не баловала сына чрезмерной лаской, не сюсюкала и не тряслась над ним, как это делают многие «любящие» матери.

Они вышли на площадь и ждали у перехода, пока пройдет поток машин.

Рашид все хотел знать сейчас же, подробно, не стеснялся казаться невежественным или смешным, всем надоедал вопросами — и никому не надоедал.

— Вадим, давай встретимся у автобуса примерно так минут через… А почему он не поедет? — Говорит: решил кончить главу.

— С Палавиным я не пойду, — сказал вдруг Лагоденко. Студенты и гости — все перемешались, танцевали друг с другом. — Тогда напишите, если это не трудно. Ребята действительно разъезжались кто куда: большая группа комсомольцев во главе со Спартаком отправлялась в лыжный агитпоход по Московской области. — Сергей вздыхает и озабоченно покачивает головой. — Ну, не выдумывай! Я сам справлюсь прекрасно… Тоже сообразил! — А что особенного? — спросил Андрей удивленно. А это замечательное дело! И давно осуществляется? — Да нет еще. Он на самом деле был рад за Андрея, но ему стало грустно. Но Спартак возмутился: — Ты что же, хочешь вовсе от общественной работы отделаться? Ты пока что комсомолка и изволь принимать участие. Он ушел, крепко зажав под мышкой свою толстую кожаную папку. Но как изменялась она в дни экзаменов или контрольных! В ее остроносом, напудренном добром лице сорокалетней женщины появлялось неизвестно откуда выражение непреклонной, почти надменной суровости и что-то, как говорил Сергей, «робеспьеровское». Вот в чем дело. Иван Антонович утвердительно закивал. Ирина Викторовна вздохнула. Исчезли две девушки, попрощался летчик и ушел в соседнюю комнату спать. «Вы, кажется, персональник?» — «Не кажется, а именно так!» Кассирша достанет отдельный небольшой списочек — на глазах у всей очереди, которая получает по общему списку, огромному и скучному, как телефонная книга. Вадим удивлялся упрямству Лагоденко: как тот мог при всех обстоятельствах приходить на заседания, выступать так свободно, почти докторально и даже спорить с профессором! — Вы думаете сдавать мне экзамен? — спросил Козельский. Старые немецкие картины, появившиеся в эти дни на городских экранах, возмущали Мусю не меньше, чем поведение «этого Ференчука». — Это? Ну да, — сказал Вадим, подумав.

Итак — Печатников переулок, это у Сретенских ворот, дом тридцать восемь, квартира два.

— Ленка, ты слышала? — Точно! Личное сливается вместе с общественным, — сказал Рашид убежденно. Он отложил журнал. — Ой, какая будет скучная повесть! — воскликнула Лена, морщась. Их юные лица загадочны и надменны.

А то ребята наши уйдут! — Да подождут, ничего… — Нет, Дима, это нехорошо. Да, если в него не вглядываться, очень трудно понять… — Слушай… — Спартак вдруг вскочил на ноги. Вадим записал и спрятал книжку в карман. Он решил говорить мягко и серьезно, хотя слов Лагоденко всерьез не принимал. — Не правда ли? Работа над рефератом будет, так сказать, естественным продолжением прослушанного в аудитории. :

Теперь ему кажется, что это будет полезно для Палавина.

В отношении подруг у него, очевидно, такое же строго ведомственное распределение. Единственный человек, кто шел в Третьяковскую галерею первый раз, был Рашид Нуралиев, молодой узбек, в этом году только поступивший в институт.

— Вот… в Финляндии, правда, бывал.

И сложная. Не было и Сергея Палавина — он еще вчера сказал, что не сможет принять участие в воскреснике потому, что заканчивает реферат, который он должен в понедельник читать в НСО. Мы вчера в общежитии очень долго толковали о нем. В общество сразу записалось много студентов, и одним из первых — Вадим. Моня кричит на кого-то разъяренным, обрывистым голосом: — За-ажмите его!! На Сергея прыгают сразу трое, но он высоко над сеткой и бьет неожиданно левой рукой… Вадим видит одно мгновение восторженное лицо Спартака, который машет рукой и пронзительно вопит: — Сережа! Сережа! Сереж-ка! — Четырнадцать — одиннадцать… Остается последний мяч! Химики снова пытаются закрыть Сергея. — Ребята, а видели, как Медовская сегодня суетилась? — спросил Лесик. И в комитете комсомола, где начался разговор о литературном кружке, о лекциях, которые студенты собирались прочесть для заводской молодежи, — и там Сергей продолжал назойливо, перебивая всех, засыпать Кузнецова вопросами, многие из которых вовсе не относились к делу. — Я не поняла… — Думаю, Валя. — Что, старик, скучаешь? Нет шахматистов? Мак презрительно надул губы: — Шахматы и вино? Нонсенс. Я успею. Вадим видит радостно-изумленное лицо маленького Ли Бона, его полуоткрытый рот, сверкающие глаза; он видит восторженных албанцев, которые кричат что-то неслышное из-за шума, да, наверно, и непонятное — по-албански, и поднимают крепко сжатые загорелые кулаки… Чем ближе к центру, тем медленнее движется колонна.

Потом Вадиму приходится уйти на подачу. Это как украли у одного чиновника нос. Он-то заболел, а температура у нас. Мы так и говорим профессорам: «Свои люди — зачтемся».

Он встал с дивана и пересел за стол Спартака. — …Теперь вся работа в обществе должна пойти по-иному, — говорит Андрей, сидя на табурете. Вот самый первый дневник — выцветший бурый переплет общей тетради с акварельной надписью: «Моя жизнь», вокруг которой нарисованы пароходы, пальмы, похожие на пауков, горные пики и планета Сатурн.

Я сейчас… — И он так же стремительно, как и появился, исчез в толпе. — По очкам победил Белов. Андрей Сырых сидел в углу коридора на скамейке и что-то жевал, читая газету. Двое уже спали, накрывшись одеялами с головой. — Где ты бегала? — спросил Андрей строго. Так бывает между друзьями. :

Как видно, он очень здорово отдохнул теперь… черт бы его взял! А ведь он никогда не видел большого завода! Чугунолитейный заводик в Ташкенте, огороженный глиняным дувалом, — это не в счет.

— Позже кого? — Позже Пушкина, Борис Матвеевич, — вдруг сказал Кречетов. Вилькин, заметь! Я дам статью.

Он готовился сегодня к серьезному разговору. — И сиди помалкивай. Повесть! — И Лесик продолжал громко, на всю столовую: — Палавин пишет повесть! Повесть Палавина! В печать! С соседних столиков начали оглядываться с любопытством.

— Нет, он просто говорил, что вы очень серьезный и положительный человек. Интересно у вас сегодня, — сказал он, помолчав, и внимательно оглядел сидевших перед ним молодых людей и девушек, взволнованных спором, притихших. Они шли все гуще и все быстрее, и дверь проходной уже не хлопала, а беспрерывно визжала, пропуская нескончаемый поток людей. — Нет, — сказала она, надменно подняв лицо. У него был вид человека, чем-то глубоко озабоченного или дурно спавшего. Затем две студентки обрушились на «незваных и неуклюжих адвокатов» и потребовали строгого выговора с предупреждением. А я вдруг уверенность потерял. — Разве не к этому? — Козельский будто бы с удивлением склонил голову набок. А в чем же была его сила? В чем сила и обаяние таких людей, как лагоденковский Артем Ильич, как Макаренко? И задумавшись над этим, Вадим неожиданно ответил на свои мысли вслух: — А главное — это вера в человека. Скуластый кудрявый парень в мешковатой гимнастерке, член клубактива, рассказывал о проделанной работе. — А девицы готовы? — Девицы? Вполне! Из коридора доносились шум и голоса пробуждающегося общежития: хлопанье дверьми, шарканье, беготня, звяканье посуды.

Наконец Палавин прочел последнюю строчку: — «А в широкие фрамуги врывалось ослепительное весеннее солнце…» Он сложил рукопись, выпил воды и голосом, изменившимся от усталости и волнения, сказал: — Вот и все.