Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат на тему безпека пішохода

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат на тему безпека пішохода", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат на тему безпека пішохода" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Одно меня губит — ничего не умею спокойно! Работать — так до упаду, все забыть. — С чего бы это веселье? У столика появился вдруг Алеша Ремешков, которого все называли Лесик, — долговязый кудрявый парень, весельчак и острослов с третьего курса.

Она вытирала их платочком, а потом вдруг начинала махать им, обдавая Вадима нежной волной духов. Она вовсе не хотела, чтобы он уходил, а просто ей было очень интересно знать: почему он так долго, старательно занимается с ней и читает вслух два часа без передышки? И шутит все время, и вообще не похож на себя? Она смотрела на его склоненное к книге лицо, упавшие на лоб пушистые светлые кудри, на его тонкий нос с горбинкой и крепкий мужской рот, который все время энергично двигался, произнося какие-то слова — она их не понимала, не вслушивалась, и у нее замирало сердце, словно от неожиданного тепла… Вадим пришел в общежитие. — Что ты на меня окрысился? — спросил Сергей. — На эти темы я не разговариваю, не люблю. Давно это было, давным-давно. — Да, — Лена кивнула и переспросила: — Что? — Я говорю: нам надо пойти на что-нибудь серьезное. Огромный каток возле набережной, еще час назад полный стремительной и бурной жизнью, был теперь безлюден. Несколько секунд они топтались на одном месте, делая нелепые короткие шажки и всеми силами, но безуспешно пытаясь обойти друг друга. — Что получил? — Персоналку. Мяч идет колом — смертельный! Бражнев ловит его концами пальцев, но мяч отлетает далеко в сторону… — А-а-ах!.

— Я тебя очень люблю, Дима, — сказал Лагоденко, делаясь вдруг серьезным. Тогда Спартак вставал и, перебивая докладчика, резким голосом призывал к порядку.

Откуда он все это знает? Нет, просто Козельскому не везет: он спрашивает как раз о том, что Вадиму случайно известно.

— Да, повесть… Интересно? — Думаю — да. Его заставили выпить штрафной бокал вина. Мы переехали на новую квартиру, на Калужскую улицу.

Вытирая лицо, он держал полотенце, так напрягая руки, точно держал двухпудовую гирю.

Он вспотел от этих бесплодных, мучительных дум. Вадим занимает свое место на правом фланге колонны. …Прямо в зал, сверкая стальной грудью, влетает паровоз. — Будь иначе, я бы его обратно у вас забрал. — По зоологии проходили.

И внезапно, для самого себя неожиданно, он спросил: — Что у вас с Палавиным… случилось что-нибудь? — Да.

— Не важно кому! Всем! Общая! — ответили голоса. — Лена, — сказал Вадим, — а почему ты пошла в педвуз, а не в консерваторию? — Ты, Вадим, не понимаешь! А как я могла пойти в консерваторию, когда у меня еще не было вокальных данных? Это ведь не сразу выясняется.

Рядом с ним Андрей, в белой вышитой косоворотке, и Мак, сменивший на этот раз свою лыжную куртку на ковбойку необыкновенного, радужного цвета. :

— Здравствуйте, мальчики! — сказала Лена. Когда Вадим сел на свое место, он увидел, что к трибуне идет, прихрамывая, тяжело опираясь на палку, Саша Левчук, парторг курса, — невысокий, болезненно желтолицый, в плотно застегнутом военном кителе.

Сергей часто бывал у Вадима дома, они вместе ходили в кино, на выставки, иногда даже вместе готовились к экзаменам и семинарам, но это бывало редко: Вадим не любил заниматься вдвоем.

— Там винт сорвался. Она не такая страшно способная и всезнающая, как Нина Фокина, и даже не такая красивая, как Изабелла Усаченко портрет этой знаменитой второкурсницы поместили недавно на обложке «Огонька», и теперь, говорят, к ней приходят сотни писем от потерявших покой читателей , нет, она просто — Лена, и ни у кого больше нет таких правдивых, ясно-карих глаз, такого голоса, смеха… Он первый решил нарушить молчание.

Губы ее задрожали, она закусила их и, вскинув голову, быстро пошла по коридору.

Очень толковая девушка, умница. А теперь все ветром размело, весь этот сор… Пойдем-ка лучше в сад! В саду они встретили Олю.

И сам Вадим перебивал их и тоже читал стихи — кажется, впервые в жизни читал наизусть перед большой аудиторией.

Каждое утро бывал Вадим в больнице, и каждый вечер ему звонила оттуда Валя. Вот, а потом… — Он вздохнул. Лена пожала плечами и взяла в рот конфету. Я совершил недостойный поступок, что ж, я признаю… Теперь я расскажу всю историю. — Нет, товарищ Пичугина. Откуда-то о докладе Сергея узнали на других факультетах, пришли студенты с истфака и даже с биофака. Вадим впервые видел ее так искренне и горько, по-человечески говорящей о своих чувствах. А что ж — слово выразительное, не правда ли? — Иван Антонович обратился к Сергею: — Ну-с, а как поживает ваш реферат о Гейне? Сергей сказал, что реферат «поживает прекрасно» и будет готов через две недели. Далеко впереди, за толщей темноты и снега, он кружился и мигал, как странный зимний светляк. Вадим закуривает, а Андрей снимает очки и делает вид, будто поглощен их протиранием. И не только в учебе, но и по своему общественному, моральному, комсомольскому облику. Вот он и насел на меня: почему поэты мало о рабочих пишут? Они там все новое читают, библиотека богатая. Я давно хотела работать в харьковском институте. Наконец Палавин прочел последнюю строчку: — «А в широкие фрамуги врывалось ослепительное весеннее солнце…» Он сложил рукопись, выпил воды и голосом, изменившимся от усталости и волнения, сказал: — Вот и все.

Был уже пятый час, и начинало смеркаться. Разве, например, Илья Маркович похож на вашего лебедя? А Сперанская — на рака? — Да, но… я же их дал символически, — неуверенно проговорил Вадим.

На улицах оживленная предпраздничная суета. Пусть меня товарищи правильно поймут… — Мы тебя поняли, — сказал Лагоденко. А Андрея Сырых очень поддерживает Кречетов. Они поднялись по улице Горького; там было много гуляющих, которые ходили парами и группами, как на бульваре.

Из комнат доносится женский голос: — Ирина Викторовна, а где мыльница? На комоде нет! — Возьмите в ванной, Валюша! — отвечает Ирина Викторовна поспешно. Огромный каток возле набережной, еще час назад полный стремительной и бурной жизнью, был теперь безлюден. :

— Что так? — Не успею, Иван Антоныч.

Бежали троллейбусы, переполненные людьми и светом. До двенадцати лет я ведь по улицам гонял, без отца, без матери рос.

Теперь лучшими минутами, которые проводил Вадим в институте, были не одинокие вечерние занятия в читальне как ему казалось прежде , а шумные собрания в клубном зале, или веселые субботние вечера, или жаркие споры в аудиториях, которые продолжались потом в коридорах и во дворе.

— И в Ленинград он не поедет. — Я сам только сегодня узнал. Даже Елка. А настоящее… которое трудней разглядеть… Это верно, верно… — Что верно? — спросила Валя. После, после, — торопливо заговорила Валя. Вадим не оглянулся. Да что не удалось — провалилось… Доклад получился настолько вялый, примитивный, что Вадим, читая его, ужасался: как мог он так написать?! Все эти «простые и понятные» фразы и обороты, которые он так долго, старательно сочинял, теперь казались ему главным злом: именно они-то создавали впечатление серой, унылой примитивности. Он даже втайне обрадовался, что Сергей не едет. Мне как раз вчера парторг жаловался на Бриз. Но тогда… Тогда-то он ни о чем не думал и трезвонил в квартиру, как к себе домой. Из года в год повторяет одни и те же слова, вот уж двадцать, наверное, лет подряд. Он играл в команде первым нападающим — «четвертым номером». И это было приятно. А через месяц думаю пригласить вас на каток: Петровка, двадцать шесть… В ванной комнате, тщательно моя свои крупные жилистые руки, похожие на руки мастерового, Горн оживленно расспрашивал Вадима об институте и особенно охотно говорил о спорте.

Кто-то из химиков ударяется Моне в ноги, но мяч слишком низко, еще кто-то отчаянно падает рядом, но поздно, поздно — мяч на земле… Судья троекратно свистит.

Я уже привык. — Ну правильно. Почему же не сделать это на бумаге? — думал Вадим, быстро шагая по мерзлой, бугристой земле бульвара. — Так я же давно готова! — воскликнула Лена, беря с подзеркальника флакон духов и капая себе на ладонь.

Это самое главное в жизни. Или захотелось, знаешь, польстить себе, проверить: как, дескать, я тут, любим по-прежнему? Ведь он должен был понимать, как трудно мне порвать с этим, отойти, как я старалась забыть обо всем, раз и навсегда… И, конечно, он понимал, что мне больно оттого, что все это опять начинается и опять так же бессмысленно, бесцельно… И вот, — ну, Вадим, мы взрослые люди, так что… словом, мне показалось, что у меня будет ребенок. :

Вадим тоже был рад этой неожиданной встрече. — Я, собственно, Борис Матвеич, задерживаться у вас не буду, — сказал Сергей, присаживаясь на край дивана.

Подумать только, сколько душевной и физической энергии они отдают. А разве Мирон Сизов знает его — этого благообразно-седого профессора с гордо поднятой головой и стариковским румянцем на морщинистых щеках? Нет, он знал стриженого мальчугана в синем мундирчике со светлыми пуговицами, потом он знал высокого худого студента в пенсне — но его он знал хуже, и совсем плохо он знал человека в защитном френче, в изящных французских сапогах и кожаной фуражке… Студенты, оказывается, узнали его лучше, чем школьный товарищ Мирон Сизов.

В свободной руке он держал пакет с мандаринами. — Это с улицы, с мороза. Вот он стоит перед дверью в шинели, в начищенных утром на вокзале блестящих сапогах, в пилотке, с чемоданом в руке — громко стучится.

— Нет, ты сейчас невменяем. На всех разнарядка, на всех! Справа от Вадима сидела высокая рыжеволосая Рая Волкова в строгом, темно-синем костюме, на лацкане которого пестрели два ряда разноцветных орденских планок. — Говори залпом. — Правда, Вадим, очень… — Она сказала это совсем тихо. — Брось, Липатыч, на науку нападать! — сказал Вадим улыбаясь. Вот… Петьки все нет. Смешно, что человек, который знает меня сорок лет, послушно повторяет за другими всю эту пошлую, трафаретную белиберду! Смешно, что он не может внятно растолковать мне, в чем я, собственно, виноват? Чем я плох? Спешно, что он растерял все слова и только талдычит какие-то фразы из протокола… — Хватит! Неожиданный, как выстрел, удар ладони по столу обрывает Козельского на полуслове. Вадим не заметил, как к ним подошел Козельский. — Да, все исполнилось… — сказала Рая задумчиво. Все же он сказал: — Почему ты решил, что я плохо знаю людей? Может быть, потому, что я плохо знаю тебя? — Нет, братец, не то… Говорят, для того чтобы знать женщин, достаточно узнать одну женщину — свою жену.

— Вот видишь! Это просто ужасно. — Я читал, думал над твоей работой, составил конспект выступления, потратил время, и все попусту? Придут люди, понимаешь… Все знают, готовятся… Почему нельзя провести заседание, выслушать критику и потом перерабатывать? — Нет, я этого не хочу.