Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат маяковский ранняя лирика маяковского

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат маяковский ранняя лирика маяковского", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат маяковский ранняя лирика маяковского" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Но — этого еще мало, Вадим, недостаточно, чтобы обвинять. — Вы помните, в прошлом году он не знал по-русски ни слова. На уроке Лена держалась очень непринужденно, всех учеников знала по фамилиям, а многих по именам.

Это главное. — Ну ладно. Причем знаете: один хитрый ленинградский товарищ, какой-то театральный туз, просто слезно умолял Павла Ивановича отдать ему. И только теперь, когда уже гасятся лампы и выстраивается шумная очередь в раздевалке, они исчезают — так же, как появились, — скрытно, угрюмо, точно стыдясь чего-то. Понимаешь? — Андрей будет защищать Лагоденко? — Защищать-то, пожалуй, он не будет, но он начнет говорить о Козельском. Привет ей… — Голос его тоже перебивался какими-то другими голосами, смехом. Как мы ни убеждали: надо, мол, остаться в Москве, чтобы поступить в вуз, пока хоть на вечернее, — она хочет в Лесотехнический, — все было напрасно! «Успею еще, вся жизнь впереди. — Вот уж глупость! Чему же мне завидовать?. Теперь Сергей громко шутил в вагоне, как у себя в комнате, рассказывал отдельные смешные места из «капустника» и тут же прикладывал палец к губам: «Тсс! Не имею права разглашать». Но… Я думаю пригласить профессора Андреева. Она уже три месяца жила в Москве и работала на прежнем месте — в Наркомземе.

Вадим издали наблюдал, как они разминались, прыгали на прямых ногах, перебрасывались в кружке, били небрежно, будто с ленцой, но сильно.

Но они все же немного успокоили его, потому что он уже давно заметил: в последнее время мама стала говорить тише, а иногда ее голос вдруг срывался и звучал необычно звонко и резко.

— Как невозможно? Ты пишешь стихи? Пишешь! Ты член клубного актива? Член! Ты комсомолец, наконец, и всегда принимал участие… — Стоп, не тарахти! Невозможно, потому что я занят сейчас до бровей.

Он давно уже скинул шинель и был в одной фуфайке, которая туго обтягивала его плечи и бицепсы и потому была его любимой одеждой.

После ужина Сергей сказал, что ему необходимо уйти по делу, он скоро вернется. — Лешу дорого-ого, а пока не выпьем, не нальем другого… Когда кончилось пиршество, столы сдвинули к стене и начались танцы.

Извольте все присутствовать. — Подождите, пока больную вымоют, и попрощайтесь. — Да, да. Он полуутвердительно, полуугрожающе взмахнул рукой и сошел с трибуны.

— Вадим, скорее советуй! Что лучше: эта брошка или ожерелье? — Она повернулась к нему, приложив к груди круглую гранатовую брошь, и кокетливо склонила голову набок. Зачем же весь курс тянуть назад? — Конечно, — говорит Вадим.

Руки его мерзнут, и он сует их все глубже в карманы пальто. — Может, лучше отдохнешь? — Нет, ничего. Она быстро пошла по тротуару, высокая, в длинном волнующемся пальто с меховой оторочкой внизу. Вероятно, и он изменился. И, отвечая, Вадим смотрел на его сухую жилистую шею, красноватую сверху и с белой гусиной кожей внизу, над яремной впадинкой. :

Митя Заречный служит в оккупационных войсках, в Берлине. На заводе были две маленькие вагранки и производились чугунные печки-времянки, небольшие тигли и еще какие-то несущественные предметы.

— Ни одного билета, черт знает, безобразие… — пробурчал Вадим, искренне огорченный. — Хорошо кидаешь… — не глядя, отвечает Рашид.

— А ты говорил: через два года… Лагоденко, тоже взволнованный, молчал и то хмурился, то улыбался. А я начинаю сомневаться — стоит ли дальше тянуть эту резину? Ты уверен в том, что наше общество на самом деле научное? — Мы должны его сделать таким, — сказал Вадим.

Подплыл, схватил меня за руку, а я хохочу.

Он знал, что в этот поздний час там еще никто не спит, жизнь в полном разгаре, а накануне экзамена — тем более.

— Я не терплю обыденщины, золотой середины.

В оркестре что-то зазвякало и зашипело — очевидно, изображался поезд, потому что сцена представляла собой вокзал. — А новый, шут его знает… — Кто это Анатолий Степанович? — спросил Вадим. — Сейчас ужин будет. — Выздоравливай! Вера Фаддеевна что-то ответила улыбаясь и помахала рукой. Они молчат некоторое время и оба серьезно и внимательно рассматривают рисунок. Валя встала, молча надела пальто. — Ну что я буду там делать без тебя? Я тебя прошу, слышишь? Секунду он колебался, глядя в ее глаза, широко раскрытые от обиды. Здесь даже воздух был иной, свежепроветренный, немного прохладный. Санитары увели Веру Фаддеевну в этот подъезд, доктор Горн ушел с ними, а Вадим побежал в канцелярию оформлять документы. Из хрестоматии по западной литературе срисовали. Умолк аккордеон, остановилась, тяжело дыша, последняя пара вальсировавших, и кто-то уже произносил традиционную фразу: — Дорогие гости, не надоели ли вам… И только неутомимые Марина и Люся с небольшим кружком энтузиастов поспешно доканчивали какой-то аттракцион. В институт он решил не идти. В воскресенье опять был на матче. И предстоящие каникулы не радовали. Ну, а какая могла быть у него другая причина? Ну? Лагоденко разглядывал свою ладонь — вертел ее перед глазами, раздвинув пальцы, собирал горсткой, потом сжал руку в кулак и тяжело оперся им о стол.

Ференчук в стеганой телогрейке и фуражке защитного цвета подошел к «молнии», долго и молча стоял перед ней, потом оглянулся. Вот, собственно, и все, товарищи.

— Елка! Что это ты купила? — крикнул Андрей из соседней комнаты. До третьего курса Вадим как-то не замечал ее, вернее — он относился к Лене так же, как и к остальным двадцати трем девушкам своей группы.

Вадим велел двум ребятам взять трамбовки и утоптать первый слой. Это был первый за весь месяц день, когда Вадим заснул с чувством странного спокойствия: у него вдруг появилась уверенность, что операция пройдет хорошо и мать выздоровеет. :

Он не видит болельщиков, не слышит их криков — теперь уже кричат и свои и чужие, — он забыл об Оле… Глаза его прилипли к мячу, к этому черному вертящемуся клубку, который с головокружительной быстротой перемещается в воздухе.

Лекарство пьете, что давеча выписывал?. — И практика наконец-то кончилась! — Только не вздумайте убежать с урока Медовской.

И он читал и читал, воткнувшись глазами в бумагу, и голос его становился все более монотонным, все более скучным, бубнящим… Его слушали будто бы внимательно.

Прямо перед ним мигал розовый светофор. Вадиму нравилась эта спокойная сероглазая девушка, самая старшая на курсе, — ее все уважали, а девчата, которые жили с нею в общежитии, по-настоящему любили ее, шутливо и нежно называя «мамой». Шура зачетный проект пишет, а я вот — с хозяйством, приходится… Семейный человек, слушай, ничего не попишешь! Он рассмеялся, видимо, несмотря ни на что, очень довольный своим новым качеством семейного человека. Ведь здесь живет Лена, здесь она завтракает по утрам, торопясь в институт и поглядывая на эти часы в круглом ореховом футляре, и вечером сидит за чаем, и лицо ее — смугло-розовое от абажура, здесь она играет на пианино, читает, забравшись с ногами на диван — вот так же сидит она в институте на подоконнике, поджав ногу… И Вадиму никуда вдруг не захотелось уходить отсюда — зачем этот глупый театр, что в нем? — он с радостью отдал бы оба билета Альбине Трофимовне, лишь бы остаться здесь, побыть хоть немного с Леной вдвоем. Фотография незнакомой красивой девушки на чернильнице. Мог бы вспомнить, как ты говорил мне, что лекции Козельского надо вменять наравне с каторжными работами. Все знали, что Лагоденко и Палавин относятся друг к другу неприязненно.

Вадим очень окреп физически, вырос, лицо его огрубело, стало таким же широким, большелобым, обветренным, как у отца.

— Нет, ты сейчас невменяем. Если этим и следует заниматься, то во всяком случае не здесь и не на этом собрании. А мне еще надо к Смоленской площади. — Не знаю, вообще-то… — Почему не знаешь? — Да нет… Например, сегодня мама сказала, чтоб ни одной вашей ноги не было.

Тебе будет трудно жить. И эта часть Москвы, являвшаяся по существу окраиной, никак не была похожа на окраину — скорее можно было назвать окраиной те кривые, узкие улочки, что остались кое-где в тылу новых кварталов, хотя они и были к центру значительно ближе и составляли теперь городское ядро. :

— Так, пустяки, — Козельский повернулся к выходу. Тогда испытываешь то удивительное чувство обновления, какое бывает весной, когда впервые после долгой зимы выедешь за город, в зелень.

Давно это было, давным-давно. А в соседнем цехе работала Галя, такая полная, голубоглазая, с веселым и нежным лицом. — Затем, — продолжал Палавин, — Андрей Сырых говорил, что все лирические, любовные сцены у меня очень искусственны, примитивны, и не так, дескать, люди говорят в подобных случаях, не так думают.

Сергей иронически усмехнулся. Прошло полчаса или час, а вьюга не прекращалась. — А до этого какую я проделал работу! Рылся в архивах Литературного музея, в Бахрушинском, связался с университетом — там один аспирант мне очень помог, у него диссертация о Тургеневе.

— Мама, пойдем! Это же так задумано… К Вадиму незаметно подошла Оля, взяла его сзади за локоть и сказала тихо: — А мне жалко. — А что такое? — спросил Сергей. — Ты знаешь, меня берут в больницу. И человек, вооруженный этой верой, непобедим, всесилен. Председателем его был выбран старшекурсник Федор Каплин, один из тех много знающих и начитанных юношей, которых еще в школе называют «профессорами» и с первого курса уже прочат в аспирантуру. Вроде нас, мы тоже — соберемся и давай обсуждать… Наверно, с биофака МГУ, у них там все в очках. Там тебе будет лучше. Палавин отошел от телефона раздосадованный. В подзаголовке говорилось о том, что эта статья является выдержкой из работы студента такого-то института, члена научного студенческого общества. Видите ли, я не считаю поступок Сергея плагиатом — реферат, в общем, работа самостоятельная. — И вообще… Мне кажется, это не метод. Ей-богу, ничего интересного. Хотя человечий, конечно, поинтересней.

— Правильно, — подтвердил Лагоденко. — Полчаса назад закончился ученый совет, и если б вы только знали, как попало Козельскому! — Наконец-то! — сказал Лагоденко.