Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат конструктивный и деструктивный конфликт

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат конструктивный и деструктивный конфликт", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат конструктивный и деструктивный конфликт" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Твоя мама лежит у нас уже две недели? — удивилась Валя. И все они были счастливы этой теплой апрельской ночью, все они любили кого-то и были любимы, и у всех впереди была весна, первомайские праздники, летний отдых со знойным солнцем и речной свежестью — все, все прекрасное было у них впереди… Педагогическая практика в школе подходила к концу.

Что с тобой, а? — Это тебе кажется. Я знаю, как же! Помню, ты еще в школе сочинения на двух тетрадях выдавал. — Написать хорошее стихотворение очень трудно, — помолчав, медленно начал Вадим. Он стал мелким «панамистом». В раздевалке к нему подошел Сергей. — Зачем? — крикнул Спартак, оборачиваясь на ходу. Потом это счастье наступило. На этот раз он не разыгрывает из себя невинно оскорбленного. — Я еще окончательно не подготовился, Борис Матвеевич, — сказал Вадим хладнокровно. Все чаще штрафные, и судья то и дело свистит. А впрочем, и это блажь, чепуха. — Сережка такой ценный человек для института. — Ты ведь так ничего и не сказал… Ему не хотелось сейчас говорить об этом и вообще не хотелось говорить. Задание выполнено. Народ есть! — Это интересно, — сказал Андрей. В этот же день Вадим получил приглашение на новоселье. Вадим и Лена поднялись на четвертый этаж, а остальные решили зайти в «Пиво — воды» купить каких-нибудь пирожков все порядочно проголодались , а потом ждать Вадима и Лену внизу у подъезда. — Ребята, и неужели снова… война? — вполголоса спросила Рая. …Скамья стояла на повороте, рядом с большой аллеей. Она сплошь усыпана разноцветными фонарями, и, когда ночью рабочие пробуют освещение и зажигают все фонари, елка стоит посреди площади, как волшебная хрустальная гора из детской сказки.

Зевал. Гражданская война, бушевавшая в стране, бросала его из одного края в другой. Они условились встретиться в шесть часов вечера в вестибюле клиники.

Он играл бурно, содрогаясь всем телом, и двигал челюстью, словно беззвучно лаял.

Потом он стал сдержанней: «Это Лена Медовская. А как-то она сказала: «Вадим, а ты хвастун. Он не мог, как другие, в последние минуты что-то читать, писать в конспектах, судорожно запоминать, спрашивать.

Он вспоминал ее не на новогоднем вечере, а на лыжах, в сереньком свитере и большой пыжиковой шапке, с белыми от снега ресницами.

Очень свободно. Придя в институт и сразу попав в непривычный для него, шумный от девичьих голосов коллектив, Вадим сначала замкнулся, напустил на себя ненужную сухость и угрюмость и очень страдал от этого фальшивого, им самим созданного положения. Лицо ее покраснело оттого, что она долго стояла нагнувшись и кровь прилила к щекам.

— Ясно. Здесь даже воздух был иной, свежепроветренный, немного прохладный. Вадим велел двум ребятам взять трамбовки и утоптать первый слой.

А может быть, еще тяжелей… я не знаю… Палавин поднял плечи и вдруг опустил их, замолчал. — Вот видишь! Это просто ужасно. Потом, выпрямившись на стуле, он сказал упрямо: — А мне вот жаль его! Когда меня просят о помощи, я не могу вот так… Я матрос — понял? И лежачего не бью — понял? — Да ты не кричи! «Понял, понял!.

— Он парень хороший, его все любят. «Не узнала, что ли? — подумал Вадим, испытав на секунду холодок неприязненности. :

Выше темпы, товарищи комсомольцы. — Ясно. Оба замолчали на минуту. Ему самому теперь противно было читать их.

Да, он хочет заменить Рашида — тот сильно устал. Я сейчас… — И он так же стремительно, как и появился, исчез в толпе. Он говорил по-испански, а одна женщина переводила.

— Не будет, я же говорю. Его приводило в отчаяние собственное бессилие, невозможность помочь маме ничем, кроме беготни в аптеку и телефонных звонков к врачам.

— А как ты, например? — Я после скажу.

А мне вот Вадим рассказал интереснейшие вещи. Он мрачен, с трудом выговаривает слова. — Всегда молчалив, замкнут, и неизвестно, что там, под очками. Вадим отказывался, и они обиженно недоумевали: — Да почему же, черт ты упрямый? Что тебе — наша кухня не нравится? Или, может, умывальник у нас худой? Вадим неловко и смущенно оправдывался: — Ребята, понимаете — мне надо часто звонить в больницу.

Ну, а… ну, а что Андрей? Ведь, между нами, — поверь, Вадим, что я говорю сейчас совершенно объективно! — Андрей человек очень средних способностей.

Неожиданно чей-то голос из задних рядов сказал: — Семен, ты же не так рассказывал… — А как? — спросил Вадим. И не путали. Сергей Палавин попросил у меня диссертацию, несколько отпечатанных глав я дал ему на один вечер. — Видите, как долго… — Почему долго? — Почему? Потому что… — Она вдруг повернула к нему лицо, и в глазах ее смеялись и пылали отражения фонарей. Спартак, Марина и Горцев стояли за выговор; Нина Фокина — четвертый член бюро — требовала строгого выговора. — Правда! Я давно не видела ничего веселого. — А для чего ты пишешь повесть? — спросил Вадим. Два военных года закалили Вадима, научили его разбираться в людях, научили смелости — быть сильнее своего страха. У нее давно начались недомогания, головные боли, кашель — думали, просто грипп. У меня вообще должно быть правильно. Но в троллейбусе, который идет от библиотеки до Калужской четверть часа, мысли о завтрашнем дне накинулись на него, как стая гончих, спущенная со своры. — А зачем меня ждать? Я никого не просил. — Эх вы, друзья! — раздался вдруг бас Салазкина, который вовсе не знал Козельского, но решил высказаться просто из симпатии к Лагоденко. Может быть потому, что в последние дни танцевали и дурачились вдоволь, а может быть потому, что всем этим юношам и девушкам, так хорошо знакомым между собой, невольно хотелось в этот вечер говорить о самом волнующем, самом душевном. Все эти суждения были крайними и потому ошибочными. О нем недавно в «Комсомольской правде» писали. Да мне это и не нужно. — От него главным образом, но и от нас тоже. Рядом с ним длинно вышагивал Сергей, заложив руки за спину. И Вадим понимал, что объяснялось это не только обычным для Лагоденко стремлением быть впереди, но и желанием оправдаться после выговора, выполнить поручение бюро как можно лучше.

Вы куда направитесь? — Мы за реку, на Татарские холмы, — сказала Оля.

Она по неделям не бывала дома — в маленьком домике, сложенном из саманного кирпича, где они жили с Вадимом. Они вышли на площадь перед вокзалом, и в этот поздний час полную суетливой жизни, залитую светом.

И он услышал случайно. Помолчав, он сказал: — Разве можно это писать? Хотя командир наш, гвардии майор Ершов, сказал, что я правильно сделал. — Или, может, не стоит? Может, твои «трели-дрели» важней? — Печать надо, конечно… мало что… — пробормотал Батукин, нахмурясь. — Сережа пишет, Гарик музыкант и художник. :

Из дверей уже шла ему навстречу побледневшая, с расширенными глазами Галя Мамонова.

А не должны! Понятно? Надо доказать, что мы имели право вторгнуться в личную жизнь — и не только имели право, а должны были это сделать. Он сидел за столом в долгополом старинном сюртуке, в парике из клочьев ваты и тонким жалобным голосом спрашивал: — Так скажите, голубчик, какое море явилось театром военных действий в период Крымской баталии пятьдесят третьего — пятьдесят шестого годов? И назовите даты этой баталии.

— Не хочу… — Вы должны идти! Держитесь! — Он сильно встряхнул ее за плечи.

— Нормально, да? Порядок, как теперь говорят… Да, — Горн кашлянул и искоса взглянул на Вадима. Через пять минут он становится шесть — ноль, еще через минуту восемь — ноль. Намечаем кандидатуру для поездки в Ленинград на научную конференцию. — Да мне на троллейбус надо, на второй номер… — И мне на второй. — Мама, и нельзя поучать всех целый вечер! — сказала Лена. Это было остроумно на первом курсе. Это, может быть, последний мяч в игре. — Здорово, хлопцы. А Сергей все еще гриппует. О себе самом он не задумывался ни на секунду: он-то безусловно будет ученым. Здравствуй, новая жизнь, которая начинается завтра! 2 И Вадим Белов, так же как и Сергей Палавин, работал теперь за отцовским письменным столом. Вадим услышал знакомый мелодичный голос: — Вадик, ты еще не спишь? — Лена засмеялась. Хоть и левой, а сам… Вадим улыбался, слушая оценку Палавина со спортивной точки зрения. Я его очень люблю, но подумай сама — нам же его сдавать! Этот фейерверк, сравнения, импрессионизм какой-то… — Да, да, Люся, правда! У меня пальцы отнялись… — Лекции слушают мозгами, а не пальцами, — говорит Нина Фокина, плотная, широколицая девушка в роговых очках.

И я вижу — дело не такое уж серьезное, а Сергею может сильно повредить. Могут так подумать? — Мало что могут… — Вот и не «мало что», а могут.

Улица сразу стала необычайно людной, тесной. Обо мне прошу забыть. — Я не терплю обыденщины, золотой середины. Но я комсомолка, Вадим, и ты комсомолец; и вот я спрашиваю тебя: он действительно заслужил все эти знаки отличия, почетную стипендию? Может быть, это совместимо или так нужно… Я не знаю… Вадим смотрел на нее исподлобья.

— Валюша, успокойся! Тише! — говорил Вадим, растерянно гладя ее жесткие, густые волосы. — Ты не узнал меня? — спросила она смеясь. Ну и… понимаешь, он может восстановить против себя профессуру. А потом он сказал, что все это балаган, что его хотят женить насильно, но это не выйдет. :

До бедного чиновника Акакия Акакиевича был уже бедный учитель Сен-Пре, и бедный Ансельм Гофмана, и герои Стерна. Лица людей, оживленные, молодые, веселые, озарены сиянием фонарей и световых реклам и звезд, щедро рассыпанных по высокому синему косогору.

— Ладно. — Ну бог с ним… Значит, в четверть десятого у автобуса. Знаете что — идемте сейчас в заготовительный цех! — Зачем? — Я вам покажу этого Ференчука. — Нет, Борис Матвеевич, — сказал он.

И продолжал, доставляя себе странное удовольствие, наделять друга все новыми качествами и добродетелями. — Взрослая девица, студентка, а все шкода на уме! — Нет, это просто глупо! Глупо от начала до конца! — возмущался Андрей.

Если ты любил когда-нибудь, Вадим, ты должен понять. Смеетесь? «Над кем смеетесь?. Вадим сбросил пальто и с забившимся вдруг сердцем быстро прошел в ванную. Одни пересказывают более грамотно, другие менее грамотно, вот и все. — Кто это? — насторожился Вадим. — Он у нас кандидат на персональную стипендию, — добавил Сергей. А в небе, над праздничным городом, высоко-высоко летит невидимый самолет — между звезд медленно, деловито пробирается красный огонек… — Нет, мы встретимся, — говорит Оля тихо. А в середине двадцатых годов и тот переселился в Москву. На мосту было ветрено, как всегда. В мечтах ее не было никакого определенного образа, не было ни лица, ни голоса, ни даже характера, а было много разных лиц и разных характеров, и было ощущение чего-то неведомого и очень близкого, что должно было принести счастье ее сыну и ей самой, бесповоротно изменив ее собственную жизнь. Живой смысл, понимаешь ли, выхолащивается, и вместо него, так сказать… «Нет, не то! — с досадой думает Сизов.

Сколько прикажете ждать? — Козельский подступал к Вадиму все ближе. Мы подозревали инфильтрат левого легкого.