Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат формирование профессии современного бухгалтера

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат формирование профессии современного бухгалтера", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат формирование профессии современного бухгалтера" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

На танках. — «Айм реди», как говорят у нас в теннисе. — Так вот, тебе поручается написать текст «капустника». — Надо бы помочь Горцеву, — сказал Андрей.

Да, Вадим надеялся напрасно — ребята терпеливо ждали их у подъезда и даже сохранили для них два пирожка. Хочешь, езжай запасным. Научным руководителем НСО был профессор Козельский, читавший русскую литературу девятнадцатого века. — Ну, а потом что? — Поработаю на практике и приеду в Москву, в Тимирязевку. Раньше Лена кокетничала с Сергеем на глазах у него и чтобы подразнить его, Вадима, но теперь ведь Вадим ушел. Можете писать что угодно, это дела не изменит. Утром на реке было прохладно и тихо, только одинокие рыболовы в помятых шляпах сидели возле своих удочек и неодобрительно посматривали на лодку… День постепенно разгорался, становилось жарко, в небе появлялись легкие бледные облачка, на берегах — все больше людей, а на реке — лодок. — Ну ладно, прости меня, — вдруг пробормотал он угрюмо. Ему нравилось, как она разговаривает с братом, и вообще нравилась ее речь, юношески серьезная и оттого чуть-чуть наивная. Наступил сентябрь. Надо сначала практически поработать». — И всегда почему-то успех нашей коллективной работы приписывался в общем одному Палавину, — говорит Валюша Мауэр. — Лену? Они что… вместе были или как? — Ну да, друг с дружкой катались! А у Лены этой свитер такой с оленями, как в кино, знаешь… Сергей промычал что-то и снова уткнулся в книгу.

«Просто ей не хочется работать со мной, под моим начальством», — решил Вадим. — Н-да, спор солидный… — сказал Вадим, озадаченно улыбаясь.

Это малодушие, я считаю, это противно комсомольской совести! Разве он будет учиться на заочном? Конечно, нет! А он спорит со мной, и ему так трудно объяснить.

А я тебе обещаю, что буду навещать маму. Оля бежала впереди, не оглядываясь, самым быстрым своим шагом. Он был в своем лучшем черном костюме, который всегда надевал в дни комсомольских собраний.

— У вас в Москве идет снег? — услышал Вадим далекий голосок Оли.

Я требую немедленно! Как он смеет!. И вот уже известная всему миру, славная песня испанских коммунистов, поднятая десятками голосов, гремит над площадью… — Ребята, давайте гимн! — кричит Спартак, издали размахивая клетчатой кепкой.

В Ташкент ее направили работать главным зоотехником в большой пригородный совхоз в трех километрах от города.

Теперь он сам по себе ровно ничего не значил. Валя написала уже все слово целиком: «Палавин». Часто Вадим спорил с Сергеем. Все вокруг было населено роями огней. Студенты по-хозяйски бродили по залу, коридорам, некоторые подходили к Палавину, сидевшему за столом на эстраде рядом со Спартаком, и что-то говорили ему со смехом, заглядывали в рукопись… Андрей привел почти весь литературный кружок.

Белое небо — одно бескрайное облако — склонилось над городом, и, казалось, не солнце, спрятанное где-то в вышине, освещает землю, а это прозрачное белое небо, похожее на огромную лампу дневного света под матовым абажуром. Он отвел глаза и случайно увидел отражение ее на выпуклом стекле абажура. — Ах, вот как! Еще раз? — Лена возбужденно усмехнулась. :

Вдруг на мгновение охватило его чувство позорной, тоскливой неуверенности. …Прямо в зал, сверкая стальной грудью, влетает паровоз. Разве у вас сегодня занятия? — Это в их группе, — пробурчал Палавин, поворачиваясь на другой бок.

Но я был честен… Любил свою работу… А если я подавал кому-то дурной пример, вот не знаю только чем: своими манерами, жизнью, своей индивидуальностью… — Он пожимает плечами.

Вот посмотришь колорит… Им открыл долговязый белокурый юноша со скучающим лицом, одетый по-спортивному: в ковбойке с засученными рукавами и легких тренировочных брюках.

Теперь о Гоголе. Он снял с вешалки в шкафу черное пальто и положил на стул возле дверей.

— Интересно, что это за посольство?» Однако, сев за стол ужинать, Вадим не стал ни о чем спрашивать. — Хватит, побывал.

Вот и прекрасно. А зачем я? Неужели нельзя прямо сказать? — Что прямо сказать? — Ну… не нужен, мол.

Он увидел приплюснутый узенький лобик и уродливо раздутую нижнюю часть лица. — Козельский лукаво и многозначительно посмотрел на Сергея и подмигнул Вадиму. После первых бесцельных восклицаний, радостных тумаков и объятий друзья разговорились и долго шли пешком. — Нечего его жалеть. Он выходит на мост, перекинутый через канал — знаменитую московскую Канаву. А стихов я много читал и кое-что понимаю. Причины в том, что все эти сорок лет, эти бурные, трудные сорок лет ты жил неправильно. Он говорит, что летом поедет с диалектологической экспедицией на Южный Урал и на обратном пути приедет к ней на станцию. — Что им досталось? Левчуку — Герцен и «Горе от ума», Лесику — романтические поэмы Пушкина и Кольцов, Великановой — Белинский о Пушкине и «Кто виноват?». Друзья Вадима — особенно Лагоденко и Леша Ремешков — все так же настойчиво уговаривали его переселиться к ним. — Не будет, я же говорю. — Что им досталось? Левчуку — Герцен и «Горе от ума», Лесику — романтические поэмы Пушкина и Кольцов, Великановой — Белинский о Пушкине и «Кто виноват?». — Нет, надо! — гневно сказала Муся. А ее реферат был как раз иллюстрацией к моей мысли — об отсутствии мысли. Очень не просто, я понимаю… Одним словом… — Лагоденко длинно зевнул и потянулся, выпятив грудь, — посмотрим, время покажет. Первыми выступали гости — молодые болгары, студенты Московской консерватории. Кто живет сейчас на той даче, на той веранде с разноцветными стеклами? Кто купается на песчаной косе? Да, верно, и нет уже этой косы — прорыт канал Москва — Волга, река поднялась, и косу, должно быть, затопило… А вот отец смотрит на него строго и пристально, немного печально и говорит тихо: «Мать береги». А сейчас вот приходится с серьезным видом что-то объяснять, доказывать. Вот ты говоришь, что он зазнался. — Он помолчал мгновение и неожиданно громко, протяжно, с нарочито тоскливой интонацией продекламировал: Вне сильных чувств и важных категорий, Без бурных сцен в сиянье тысяч свеч Неприбранное будничное горе — Единственная стоящая вещь… — Что, что? — переспросил Лагоденко, нахмурясь.

Комитет комсомола был заперт. Из ребят его курса было несколько фронтовиков, остальные — зеленая молодежь, вчерашние десятиклассники.

Он слушал. И вообще не находит слов — какая-то неуверенность, робость сковывала его движения, мысли, слова. — Пусть сначала он сам выскажется.

В комнате девушек было светло и многолюдно. Бросать вон! Это… очень хорошо! На следующий день Палавин не появляется в институте. «Все-таки он позер, — думал Вадим, неприязненно глядя на Козельского. :

— Ты знаешь, я в последнее время научился как-то по-новому все видеть.

Вадим расслышал только одну фразу: — Я ж тебе говорил — ты помнишь? Собирая в портфель свои бумаги, Каплин озабоченно кивал: — Разберемся, разберемся… Они ушли вместе с Иваном Антоновичем и Камковой.

Вадим поблагодарил. — Ну что ж, сейчас его призовем к порядку, ежели он зарвался… Ночью, лежа на коротком, со впалыми пружинами диванчике возле окна, Андрей долго не мог заснуть.

Не прочтя и десяти строк, Сергей бросил книгу, повернулся лицом к стене и лежал так некоторое время, рассматривая обои. Одно лето они ездили вдвоем на Кавказ, прошли пешком по Военно-Грузинской дороге, побывали в Колхиде, в Тбилиси и Ереване, добрались даже до озера Севан — это был конечный пункт их путешествия. В это время из соседней комнаты раздался веселый, повелительный голос Лены: — Вадим! Можешь войти! Он взглянул на часы — прошло пятнадцать минут, на первое действие они безусловно опоздали. И трагизм их страданий в том, что, борясь за свою любовь, они боролись за жизнь. Опять он художник-оформитель, старательный и безотказный, но всего-навсего оформитель… Ребята сидят сейчас в парткоме, советуются, спорят, составляют разные планы и принимают решения, а он лежит на полу и рисует буквы. Все зависит от обстоятельств. Наконец они вошли в широкие ворота одного из корпусов. Мысли его понемногу отвлекались от тех движений, которые механически делали его руки, и от его бригадирских забот. Балашов стал читать письмо вслух. К той мирной и трудовой жизни, о которой он мечтал на войне, ради которой он вынес столько лишений, одолел так много трудностей и прошел в кирзовых сапогах полсвета. — Вы знаете, он какой-то очень… кричащий. Очевидно, он никуда не собирался уходить.

Стало жарко. На этот раз он не разыгрывает из себя невинно оскорбленного. Чтобы прикурить, надо было вынуть матрицу клещами — она так и полыхала, обдавая жаром лицо.

Студенты, сидевшие сзади, конечно, повскакали с мест, и получился веселый переполох. Нет, это не сон. — Зачем ты пошел тогда в наш институт? — спрашивал он с раздражением. Вадиму хотелось сейчас же пойти за ней, но почему-то он не мог встать с места.

Часто уезжала в далекие командировки — в поволжские колхозы, в Сибирь, на Алтай. Вадим и Сергей прошли к окну и сели рядом с Петром Лагоденко, тоже третьекурсником — приземистым смуглым крепышом сурового вида, одетым во флотский клеш и фланельку. Он написал повесть, и там, может быть, не все талантливо, но все правильно. :

Да, теперь ясно, что безвольная, недалекая Ирина Викторовна с ее истерически-жертвенной любовью к сыну и слепой верой в его талантливость во многом повлияла на характер Сергея.

Завод находился в другом конце города. Отец давно не пишет. Его горьковский реферат был очень неплох. Потом они приходят к Сергею — в большой старый дом на улице Фрунзе, с угловыми башенками, кариатидами, балкончиками.

Идя по широкому тротуару Каменного моста, Кречетов рассказывал о художнике Поленове, которого знал лично.

Палавин вошел во двор дома, в котором бывал много раз, но сейчас у него было такое чувство, словно он шел в этот дом впервые. Значит, Ирина Викторовна на меня сердита? — Она очень нервная, — подумав, сказал Саша. Он вскидывает голову — голубые, хитро прищуренные глаза Кречетова смотрят на него, и все студенты тоже обернулись к нему, смеются. До бедного чиновника Акакия Акакиевича был уже бедный учитель Сен-Пре, и бедный Ансельм Гофмана, и герои Стерна. Я привык быть первым, считать себя, что ли, способней других. Одни здоровались с ним издалека, другие подходили и радостно трясли руку. — Ну, какие недостатки в моем характере? — говорил он, совершенно успокоившись. — Сергей пишет, а Лена чем-то тоже занята. И снова удар — на этот раз в блок. Это была тихая, серьезная девушка, очень начитанная, хорошо знавшая театр, музыку. Днем они бегали по своим делам, приходили поздно вечером усталые и голодные и, вместо того чтобы сразу после ужина устраиваться на диване спать, обычно заводили с Верой Фаддеевной разговоры до полуночи — о ремонте телятников, травосеянии, о настригах, привесах, удоях… Потом они уезжали, обязательно приодевшись в столице, и если не в новом пальто, то в новом галстуке, с чемоданом московских покупок и гостинцев.

Но в части его критики Козельского есть, надо признаться, доля истины. Ведь и раньше за ним такие грехи водились. Сергей начал работать с воодушевлением. Этот вопрос сложнее.