Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат для 3 класса на тему хвойные растения

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат для 3 класса на тему хвойные растения", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат для 3 класса на тему хвойные растения" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Тем временем судьи осматривали площадку, где должна была происходить игра, и вымеряли специальным шестом сетку. Попутно вы будете приобретать фактические знания, пополнять свой багаж.

— Да, брат, сложная штука… Девушки, вы кушайте мандарины, а мы пойдем с Вадимом покурить. — Где? — Еще не решил. — Да, да! Как же, как же! — подхватил Козельский, засмеявшись. Потом стало чуть оживленней: задвигались, зашептались, кто то раза два усмехнулся, кто-то покашлял, снова — чей-то жидкий, точно неуверенный смешок… И — все Вадим, уже обозленный, подумал с возмущением: «Что ж они — разучились смеяться, юмора не понимают? Если это не дошло, чем же тогда их проймешь?» Он невольно поднял глаза — и впервые увидел лица своих слушателей: спокойные, вежливо улыбающиеся… Внезапно он понял: они вовсе не разучились смеяться, но то, что он рассказывал сейчас, просто-напросто им давно известно. — Нет, ты сейчас невменяем. — Посмотреть ледоход — все равно что сходить в консерваторию. Мне надо было посмотреть на завод спустя три года после войны. Рассказав обо всех цветах, Оля подвела Вадима к небольшому горшку, стоявшему на отдельном столике. Она не такая страшно способная и всезнающая, как Нина Фокина, и даже не такая красивая, как Изабелла Усаченко портрет этой знаменитой второкурсницы поместили недавно на обложке «Огонька», и теперь, говорят, к ней приходят сотни писем от потерявших покой читателей , нет, она просто — Лена, и ни у кого больше нет таких правдивых, ясно-карих глаз, такого голоса, смеха… Он первый решил нарушить молчание.

Ты знаешь, Сережа, что у нас, конечно, будет новогодний вечер? — Знаю, конечно. — Это реферат Нины Фокиной о повестях Пановой. Он сел к ней поближе, вытянув руку вдоль спинки скамьи, и она положила на нее голову.

— Здорово, Костя! — бодро приветствовал его Сергей.

На субботу, — сказал Вадим на другой день, подойдя к ней в коридоре института. — Ты не своди весь разговор к этой истории с Валей. Он смотрит на лица поющих, на эти разные лица разных людей, которые сегодня одинаково озарены розовым, солнечным светом знамен и опалены весной, — и вдруг с необычайной ясностью, всем сердцем понимает величайшую правду этих слов, которым вторит «весь шар земной».

Бригады Лагоденко и Горцева тоже закончили свои участки, студенты надевали пальто, расходились шумными группами, относили лопаты, держа на плечах по нескольку штук.

— И что это они тут делают? Я думала, в шахматы играют… Господи, топор можно вешать! Надымили! Медовский замахал на нее рукой. — А! — Сергей вздохнул и проговорил с натянутой развязностью и словно в чем-то оправдываясь перед Вадимом: — А Борис, кстати, вовсе не такой уж плохой старикан, между нами… Вовсе нет… Он вошел в парадное и решительно шагнул к высокой квартирной двери.

Вот беда… И как это мы с вами сделаемся? — Не вздыхай ты раньше времени! — сказал Андрей, поморщившись. Сережка был человеком совсем иного склада.

Так и решили, и через десять минут на столе появились две бутылки портвейна Лагоденко категорически восстал против водки — ему надо было завтра подняться чуть свет, идти на вокзал , в комнате остро запахло сыром, кислой магазинной капустой, и Вадим уже стоял на кухне возле газовой плиты и, пользуясь рационализаторскими советами Аркадия Львовича, жарил яичницу.

Наконец я еще раз всех благодарю и особенно товарищей с завода и, так сказать, принимаю все к сведению. Они вошли в переулок и остановились перед двухэтажным домом. — Ничего, ничего. — А он твердо решил уехать. :

Сегодня днем встретил я во дворе Козельского. Наоборот, Вадим думал о них с грустью: ведь все ребята разъедутся кто куда, общежитие опустеет.

— Мало что… Читал меньше, да понимаю больше! — Нет, вы не правы, Батукин! — сказал Вадим, вставая. И все же эти тягостные, одинокие размышления были необходимы ему.

Вот ты говоришь, что он зазнался. В комитете комсомола их встретил очень высокий, плотный, накоротко остриженный юноша — секретарь комитета Кузнецов.

— Это к снегопаду, — сказала Оля, тревожно глядя в небо.

До сих пор он не мог подавить в себе неприятный осадок, оставшийся после ухода Лены. Потом, как рассеянный студент во время лекций, решивший вдруг проявить усердие и послушать профессора, он глубоко вздохнул и, подперев голову рукой, с любопытством уставился на Вадима.

— Я тебя очень люблю, Дима, — сказал Лагоденко, делаясь вдруг серьезным.

— А теперь будем играть контровую и выиграем! К третьей, решающей игре Василий Адамович замышляет какую-то замену. Лагоденко нравился Вадиму своей прямотой, энергией, суровой мужественностью. Иди спокойно домой, всего хорошего. Как только Палавин почувствовал, что дела у Козельского плохи и никакой пользы от него больше не получишь, а скорее неприятности наживешь, — тут он сразу захотел быть в первых рядах разоблачителей Козельского, рвался выступать на учсовете и так далее. Как ваши успехи? Слышал, идете в гору? Как институт? Что нового? Он заговорил вдруг так быстро, что Палавин не мог вставить ни слова и только подумал изумленно: «Ничего не знает обо мне!» — Новостей особых нет, Борис Матвеич. Так ты собираешься жить, Сергей? Так жить мы тебе не позволим! Вадим резко умолк и сел на свое место, разгоряченный, взволнованно покрасневший, но с чувством внезапного облегчения: теперь он сказал то, что нужно. — Ладно. — Ближе к железу беритесь и станьте боком, вот так… Поплевав на руки, он брал лопату и показывал. Она вся блестела с ног до головы: блестели ее лакированные туфельки, блестело платье, сверкала гранатовая брошь на груди, радостно блестели ее карие глаза и яркие влажные губы. Аплодировали гостям бурно и все время вызывали на «бис». — То, что он карьерист, это, между нами, весьма вероятно. Почти все ели мороженое в вафельных стаканчиках. «Нет уж, — подумал Вадим, — больше я с ним ни за какие коврижки вместе не пойду. Мы обсуждали тут мой реферат. Вадим попал на фронт в тот великий год, когда сокрушительные удары отбрасывали врага все дальше на запад. — Редакционная тайна, — сказал Лесик. — Но еще важнее знать, как писать о рабочих. Но общественная работа никогда никому не мешала. Я же знаю, как он с мамой советуется… Да и все остальное — очень уж неблагородно, подленько… Мм, неприятно! — И Спартак быстро, сморщив лицо, точно от боли, почесал голову. — Опять завод! — Она досадливо поморщилась. В коридорчике перед проходной комнатой, где помещалась общежитейская кухня, его встретила Рая Волкова. И вдруг зашевелился Иван Антонович, вздохнул шумно, закивал: — Не достаточно ли, Борис Матвеевич? У нас там еще двадцать человек… — Как? — переспросил Козельский, словно очнувшись. Об этом надо помнить и думать.

Семнадцатилетней девушкой, только закончив сельскую среднюю школу на Тамбовщине, Рая ушла добровольцем в армию, на курсы медсестер, а к концу войны была уже лейтенантом.

Но она не видела, а если видела, то не понимала. Прошу вас, — он протянул зачетку. — А ты прямо красавица! Цветущая, краснощекая… Это ты в походе так поправилась? — Да, было чудесно.

Ну еще раза два схожу. Война! Сегодня ночью немцы напали на нашу страну. В последний момент было решено важные решения всегда принимаются в последний момент не делать отдельных курсовых вечеров, а устроить большой новогодний вечер для всего факультета. :

— А если нет, тогда… значит, это и не нужно было.

Это всегда уводит. В воскресенье опять был на матче. Борис Матвеевич действительно суховат и склонен увлекаться мелочами. Он услышал растерянный Олин голос: — Я не вижу дороги… Она остановилась, и он чуть не упал, наехав на нее своими лыжами.

Судя по столу, нельзя было сказать, что здесь особенно мучились ожиданием Вадима.

Лена рассказывала о своих занятиях с концертмейстером, о том, как она выступала на днях в каком-то Доме культуры и как ее там тепло приняли, а заниматься вокалом сейчас ей трудно и некогда, потому что сессия на носу. Тебе на эти штуки Кузнецов ответит. Наконец — разошлись. Василий Адамович и тренер медиков негромко беседовали, сидя за столом, и в дальнем конце зала несколько студентов возились у турника. — Но дело не в том. Уже многие рабочие первой смены шли к проходной. — Ну да, у нее же ничего своего нет, одни кудряшки. — Что ты сейчас делаешь? Где ты? — спросил Спартак, сделав вид, что не расслышал палавинского замечания. — Ах, как умно! Не все же такие гении, как ты. Андрея тоже ведь нет? — Нет, он не с Андреем… — Рая качнула головой и отвернулась. — Что у вас во втором? — спросил Козельский. Прошу не понукать. Легкая ладонь, лежавшая на его кожаном кулаке, дрогнула и резко его оттолкнула. А что Сережка сейчас делает, не знаешь? — Не знаю. 1941 год. Стало жарко. Однако на последнем собрании НСО, когда Палавин был выдвинут делегатом… — Спартак говорил что-то очень длинно, ужасно неторопливо, ровным голосом и вдруг — точно выкрикнул, сухо, отрывисто: — Есть предложение заслушать Белова!.

— Можешь на моей койке спать, а я буду с Алешкой вдвоем. С первых же секунд начинается небывало стремительная игра. Стало известно, что Сизов долгое время отказывался перевести Палавина на заочное отделение, но тот все же настоял и оформил перевод.

— Это просто глупо будет, нетактично! Если, допустим, Борис Матвеич ошибается в чем-нибудь — его и без нас поправят. И — долой. — Ну! Нестеров, значит, ушел! — Он-то давно ушел.

— Не поверил? А был как раз Рылеев. У него не было счастливого дара к языкам, каким обладал Сергей. Мне не везет. — Да у меня не выйдет. Вдруг лицо ее просияло. — Конечно, знаю! Я сам бы с тобой пошел, но я уж решил — Третьяковку на завтра. :

Так я вас понял? — Так. Эти двадцать дней… ну, я писал реферат о Чернышевском, писал день и ночь, чтобы как-то отвлечь себя… А зачем? А потом? Куда его — под подушку? Кому читать?.

Вот этот человек — он персональный стипендиат, он всюду и везде, он активист, он собирается вступать в партию.

— Нет! — Она схватила его за рукав и заговорила пылким, стремительным полушепотом: — Если хочешь знать, я и дружила с тобой, чтобы лучше узнать Сергея.

— Это не бывает так просто, сразу… — Почему же сразу? — тоже шепотом и растерянно спросил Вадим. Это горе может быть большим или меньшим, а счастье — что-то абсолютное… — Еще Толстой отметил, — поспешно вставил знаток первоисточников Мак Вилькин. Они пошли рядом. Затем, осенью четырнадцатого года, произошло событие, после которого пути их окончательно разошлись. Рашид все хотел знать сейчас же, подробно, не стеснялся казаться невежественным или смешным, всем надоедал вопросами — и никому не надоедал. — Для чего? — Помолчав мгновение, Сергей негромко сказал: — Для себя. — Нет, ты сейчас невменяем. Празднество приближалось к концу. Но — сказал «а», говори «б». Люся Воронкова, приникавшая то глазом, то ухом к дверной щели, шепотом сообщала: — Лена Медовская отвечает… Замолчала вдруг… Нет, опять говорит… — А что ей досталось, не слышно? — Люся, отойди оттуда. Дома утопали в густой сумеречной синеве, и небо над ними, чистое и промытое почти до цвета зелени, уходило ввысь ровно темнеющим пологом. Что она может подумать о себе, если видит, как относятся к ней другие? Если видит, что ее можно обманывать, можно беззастенчиво внушать ей: ты, дескать, мне не пара, будь довольна и тем, что есть, и, наконец, можно этак небрежно, оскорбительно уходить от нее и так же небрежно возвращаться когда вздумается… Ты подорвал в ней веру в себя и веру в людей.

Пересмотрел гору книг о Маяковском и написал весь текст лекции на бумаге. — Мы заблудились, — она вдруг тихо рассмеялась.