Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат белка готовится к зиме

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат белка готовится к зиме", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат белка готовится к зиме" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вы даже не представляете, как это важно. Его и Андрея Сырых. Его сведения были трехнедельной давности, но Козельский не мог этого знать и воспринимал их с жадным интересом.

Они стали моими врагами. — Ей на венике в самый раз… — проворчал из угла Салазкин. Вадим шел сзади и то и дело слышал ее смех и оживленный голос, перебивающий профессора, очень звонкий на свежем воздухе. Когда-то в детстве, в школьные годы, Вадим по собственному почину изучал разные науки — геологию, астрономию, палеонтологию. Но не женился. Вот он готовится взять мяч, старательно приседает, ноги его слегка дрожат… Вот выкидывает мяч Моне, и тот стремительно прыгает, выходит над сеткой по грудь — грудь у него волосатая, чернеет над вырезом белой майки… — Блок не ставь! — шепчет сзади Бражнев. — Мы его и в рот не берем. В папахе, с маузером… Я просил тебя где-то меня устроить, тебе было некогда, но ты сказал: если хочешь, едем со мной на фронт. — Лагоденко! — «Вся рота шагает не в ногу, один поручик шагает в ногу…» На этот раз никто не засмеялся, все посмотрели на Лагоденко. И чем больше, тем лучше, — вот как, по-моему. В ней действительно все говорило о комфортабельной, покойной холостяцкой жизни. Лена кивнула, не поднимая головы. Исчезали окраины оттого, что по существу исчезал центр. Летом здесь было людно и весело, наезжало много дачников, молодежи, на реке открывались лодочные станции и пляжи, с утра до вечера гулко стучал мяч на волейбольных площадках, — жизнь была увлекательной и легкой, похожей на кинофильм.

Только ходить мешает… А ведь тоже молодежные бригады есть, а? Конечно. Палавин вошел во двор дома, в котором бывал много раз, но сейчас у него было такое чувство, словно он шел в этот дом впервые.

— Лена, знаешь что? — сказал Вадим порывисто и с неожиданной силой.

— Ты сегодня так рано? — Для Константина Ивановича это рано, — пояснила Альбина Трофимовна. — Да, я должна, должна… я должна… — шептала она, отталкивая его слабой рукой, и выпрямилась.

— Да… Бороться я не умел. Так ему было легче, он больше успевал.

Болельщики врываются на площадку, пожимают руки Сергею, Вадиму, Бражневу, всем, кому успевают. — Войдите, — сказал Вадим. Кто-то торопливо, стуча ботинками, подошел к скамье. Лучше всего прийти домой и сесть за «Капитал».

Он сказал это серьезно и с таким убеждением, что Вадим удивился про себя: «Ведь он говорил недавно, что еще не брался за работу и никакого желания нет».

— Четырехсотмиллионный народ, по сути, не имел возможности овладеть… — Тише! Это великий народ! Я предлагаю тост! — громко сказал Спартак, шагнув к столу. Вадим кивнул. — Ну вот. Он прочно и накрепко вошел в коллектив и одинаково легко дружил теперь со своими ровесниками и с теми не нюхавшими пороха юнцами, на которых он когда-то косился и отчего-то им втайне завидовал.

— Оля, сколько вам лет? Она важно подняла голову: — Как говорят француженки: восемнадцать лет уже миновало. Сегодня он опять не пришел, а ведь разговор неминуем. Это он пустил по институту ядовитую шутку: «Лагоденко надо принимать как кружку пива — сначала сдувать пену». :

Работать ему трудно, времени не хватает, но реферат будет готов в срок. — Пойдемте в комитет и обо всем поговорим. Весь третий курс был разбит на небольшие группы и распределен по московским школам.

— Сейчас поговоришь, не волнуйся, — сказал Лагоденко, вставая, и, подойдя к Палавину, с силой облокотился на его плечо.

И музыка средняя. — Не шути, Вадим. С этим человеком Сизов знаком больше сорока лет. Как видно, он очень здорово отдохнул теперь… черт бы его взял! А ведь он никогда не видел большого завода! Чугунолитейный заводик в Ташкенте, огороженный глиняным дувалом, — это не в счет.

О чем же? — О чем… — Вздохнув, Сизов медленно потирает рукой лоб.

Ведь воспитан он на старой русской литературе… — А мы на чем воспитаны? — спросил Сергей. — Ой… хоть бы скорее! Без коллектива он погибнет, это же ясно. Палавин ушел первым, потом вернулся, о чем-то заговорил с Каплиным.

Вы скажете: мы студенты, мы тыл пятилетки, резерв пятилетки.

За столом возле кафедры сидели Кречетов, преподавательница западной литературы Нина Аркадьевна Беспятова и Козельский, с длинной трубкой в зубах, сияющий своим альпийским румянцем. — Да нет… Я… — Голос его прервался от нежности, внезапной и непобедимой, охватившей его, как озноб. Да, а у вас как с рефератом, Белов? — Я, вероятно, не успею до Нового года, — сказал Вадим. Студенческая жизнь с общими для всех интересами уравняла и сблизила самых разных людей и укрепила их дружбой. Рояль за стеной притих. Козельский входит. Начальника вашего нет, я тебе потом требование оформлю… Из глубины помещения отозвался ворчливый стариковский голос: — Папаш здесь нету! Папаша дома остался, на печи! А без требований мы не отпускаем. Прошлым летом мы были с ним в туристском походе на озере Селигер, а следующим летом мы решили поехать на Кавказ. Троллейбусы и трамваи ходят совсем слепые, с белыми мохнатыми окнами. — Все пиво без тебя выпили. Хотя, впрочем, говорить об этом я тут не буду. Нет, нет, я тебя не виню. Он не сумел бы остаться спокойным и неминуемо наговорил бы лишнего — того, о чем следовало говорить не на таком вечере и не теперь. Ничего, кажется… — сказал Вадим, хмурясь и предчувствуя, к чему клонится разговор. Идем сейчас же! Вадим поднялся неохотно. Его томила головная боль, начиналась изжога. Через час, утомленный всем виденным, он выходит на своей любимой станции. Трудность в том, что так много людей вокруг и у каждого должна быть своя любовь. Но я не уверен. Валя Грузинова… Кузнецов, Крылов, Каплин, Козельский… Козельский?. Вот он стоит перед дверью в шинели, в начищенных утром на вокзале блестящих сапогах, в пилотке, с чемоданом в руке — громко стучится.

Я тебе тоже напишу. Они вышли в коридор, одна стена которого была стеклянной, с окошечками, какие бывают в почтовых отделениях.

А теперь он один. Пожалуйста, слушаю вас. — Мало-мало… — Стрептоцид пьешь? Кальцекс чепуха, пей стрептоцид. Вероятно, кое что в этой критике было правильным. Она была вокруг меня, в людях, в работе, в самом воздухе, и я впитывал ее, так сказать, естественно… Ну, ты понимаешь меня?.

— А я все равно останусь… — сказала она тихо. Да, в этом году Гоголь родился. — Не вы от этого страдаете, а я — сижу без стипендии. Вот я был оппонентом Фокиной, знаю ее работу о повестях Пановой. Медовский какой-то. К тому же этой девицы нет в Москве. И опять мы должны были покорно выслушивать… «Зачем он говорит об этом? — напряженно думает Вадим. :

— Виновата, конечно, я. Он наткнулся вдруг на изображение многоколонного дворца, который показался ему очень знакомым.

— Хорошо, мама. Но любить Москву — это значит любить родину, а любить родину — значит любить то великое дело, ради которого и живет наша родина, трудится, воюет, побеждает… Спустившись с площади, Вадим выходит на Чугунный мост.

Один Козельский как будто не следил за ответом, а был занят своей трубкой.

Что там вредного? Просто написана слабо, нехудожественно, потому и кажется, что она искажает жизнь. — Пойду к своим. Конечно, я виноват, что пустил тебя с ней одного… Вадим взял Андрея под руку, собираясь что-то ответить ему, и вдруг расхохотался. А он испугался, однако, и откачнулся в сторону, тут его и подшибли. — Это когда же, через сорок лет? Сергей не ответил, уклончиво покачав головой и усмехнувшись с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, брат, ты ничего не понял, и объяснять тебе, видимо, бесполезно». Это все для нас, вокруг нас… — Мы участвуем в избирательной кампании. Вы знаете, мы с ним такие закадычные друзья, что было время — даже не здоровались. Можно уйти? — Прощай! — Она щелкнула замком и распахнула дверь. Было очень весело. Единственное, что ей безусловно удавалось, это суровый учительский тон, и, казалось, главной ее заботой было сохранять на лице выражение строгого бесстрастия. Вдруг остановившись, дядя начал страшно вибрировать всем телом и то, что называется — «бить копытом», потом взмахнул руками и молча шлепнулся навзничь. Наконец все уселись, и девушка с первого курса, конферансье, объявила о начале концерта. Я теперь каждый день занимаюсь гимнастикой и обливаюсь холодной водой. Остановившись на середине комнаты, он как будто разглядывает, сурово и пристально, узор ковра.

Невыносимое напряжение последних секунд мгновенно исчезло. Но ведь советская литература не мой предмет, и я касался ее постольку поскольку, почти не касался… Одним словом, мои взгляды, пусть ошибочные, я никогда не пропагандировал на лекциях.

А тема эта настолько важна, тем более в работе о Пановой, что ее нельзя мимоходом — понимаешь? Он совершенно прав! И он обещал дать мне некоторые теоретические материалы, журнальные статьи, о которых я не знала. Я не видел. Ведь ответственному исполнителю приходится все время разъезжать… — Разве ты был исполнителем? А не техником? — Ну, техником, исполнителем — это одно и то же.

— Что — сделают нас? — Может, и не сделают, а придется туго. У него самая интересная тема, он долго над ней работал и кончает реферат на днях. Не уезжать ты должен, а остаться в институте. Смеетесь? «Над кем смеетесь?. — Откуда же мне знать это, Коля? Одним словом, у нас Олимп, собрание муз. :

Начальник цеха просил дать срочную «молнию». И Вадим взял книгу и принялся листать ее и разглядывать.

Валя порывисто шагнула к нему и, как маленькая девочка, уткнулась лицом ему в грудь. Надо спать, а не говорить. Ему на самом деле было интересно.

— Когда ты был маленький и болел… ты часто болел… я сидела возле твоей кровати и рассказывала тебе всякие глупости.

Вадим ходил из угла в угол по комнате, рассматривая чужие книги, чужие вещи на полках, потом лег на диван и снова попробовал читать конспект. — Нет, надо быть проще. Комната была просторная, танцевало сразу десять пар. Лесик, ставший после Лагоденко старостой комнаты, отчитывал Мака за то, что тот очинил карандаш прямо на пол. — Старые студенты, — продолжала Лена, — в прежнее время вечно о чем-то спорили: о цели жизни, о высшем благе, о народе, о боге, о всякой чепухе. Грузный, широкоплечий, он осторожно двигался между тесно стоящими столиками, боясь кого-нибудь случайно задеть и, по привычке сильных людей, широко растопыривая локти. — Именно в том? Вы подчеркиваете? — Не только в том, но в большей степени. Все же он сказал: — Почему ты решил, что я плохо знаю людей? Может быть, потому, что я плохо знаю тебя? — Нет, братец, не то… Говорят, для того чтобы знать женщин, достаточно узнать одну женщину — свою жену. Все это делалось, чтобы уколоть Вадима, — Сергей тут, конечно, был ни при чем. — Слушай, вполне возможная вещь! А, ребята? — В Китае надо, во-первых, поднимать индустрию, — сказал Мак внушительно.

И думалось каждому: может быть, тот высокий, с русыми кудрями солдат без фуражки, застывший впереди своих с обнаженным клинком в руках, — дед Вадима, а дед Рашида, чернобородый, в зеленой чалме, мчится ему навстречу со злобно перекошенным лицом и взнесенной для смертельного удара саблей.