Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат анатомия и физиология органа зрения

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат анатомия и физиология органа зрения", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат анатомия и физиология органа зрения" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Из ребят его курса было несколько фронтовиков, остальные — зеленая молодежь, вчерашние десятиклассники. Да, лицо ее трудно будет забыть. — Ему хотелось произнести слово «Леночка» иронически, но оно прозвучало как-то глухо и жалковато.

После своего неудачного литературного дебюта Палавин целую неделю не приходил в институт. И для себя. — Зачем мне чужое доделывать? Я свое напишу. То, что ему предстояло, вовсе не было похоже на педагогическую практику в школе, с которой Вадим уже познакомился. — С чего бы это веселье? У столика появился вдруг Алеша Ремешков, которого все называли Лесик, — долговязый кудрявый парень, весельчак и острослов с третьего курса. Вот слушай: иди через Каменный, нет — лучше через Москворецкий мост… И он старательно и подробно объясняет парню, как пройти в Третьяковскую галерею. Под навесом автобусной станции, на барьере, сидел мальчишка в полушубке и валенках и ковырял лыжной палкой снег. Попутно вы будете приобретать фактические знания, пополнять свой багаж. Отец его уехал навсегда в другой город, на Кавказ… Через три недели после этого экзамена по алгебре началась война. — Так вот, изволь вступить в члены общества, тогда и будешь говорить. Я сказал ему правду, а он обиделся. Бутылка пива, правда, досталась ему, потому что победитель, оказалось, пива не любил, но это словно подчеркнуло всю унизительность поражения.

Но объяснить это было не просто, в чем-то была здесь неуловимая связь с Леной.

— Я вам, милые мои, скажу: я, наверно, убежденней всех вас пришел на стезю сию.

— Чудом выиграли! — говорит кто-то в толпе зрителей. — Вадим потряс головой. Вот тебе, Петр, и комсомольское поручение.

В конце мая она сдает последние экзамены и в июне начнет работать.

У них просто не было времени встречаться, кроме как на лекциях и собраниях. Да, он рад за нее. Сизов был сыном переплетчика, его будущий школьный товарищ родился в семье мелкого чиновника, приехавшего в провинцию из Петербурга. — Боже мой, да кто с этим спорит! Ты ответь мне: был он счастлив, закончив картину «Танец между мечами»? Как художник — ну? — Да что значит счастлив? — сказал Вадим с досадой.

— Ничего, на пользу, — проворчал Лагоденко. Об этом поступке Сергей знал по рассказам Вадима: Лагоденко при сдаче экзамена нагрубил Козельскому, но как и что именно он сказал профессору — Сергей не знал.

В то время, в детстве, это казалось Вадиму верхом остроумия. Явился он как раз во вторник, в день занятия волейбольной секции, но в тренировке участвовать отказался, сославшись на слабость после болезни. Вот и сейчас Сергей что то оживленно рассказывал, шумно прихлебывая суп, а он уже не слышал его, потому что думал о Лене… К столику подошел Андрей Сырых — громоздкий, плечистый юноша в очках, с застенчивым лицом.

— Нинон, все будет прекрасно! Ведь я с тобой. Это та ржавчина, от которой нет спасения. Палавин посмотрел на Вадима в упор. На этой почве конфликт еще более углубляется, но затем происходит их примирение. Они поднялись по улице Горького; там было много гуляющих, которые ходили парами и группами, как на бульваре. :

— Нет, я не пью этого. Наконец все уселись, и девушка с первого курса, конферансье, объявила о начале концерта.

— Да нет, постой! — отмахнулся Лагоденко. Продавать же мы его не будем. Может быть, все поверили ее словам о больном горле. Я свою сестренку налажу, она в два счета сделает.

Он должен был молчать. «Слышал он или нет? — думал Вадим. «Он пьян», — решил Вадим. Но тот неприятный осадок, который он безуспешно пытался перебороть, возник вовсе не оттого, что кто-то мог плохо подумать о нем или о ней.

— Она не придет. Солнечный апрельский день, рвущийся в комнату сквозь открытое настежь окно.

Он часто и со мной и с другими говорил о Козельском то же самое, даже более резко, всячески его высмеивал.

К подъезду вдруг подкатила «Победа», остановилась, и из машины быстро вышел человек в широком черном пальто и в шляпе.

Они ревут не умолкая. Но они все же немного успокоили его, потому что он уже давно заметил: в последнее время мама стала говорить тише, а иногда ее голос вдруг срывался и звучал необычно звонко и резко. Вероятно, многие уже приблизительно знали существо вопроса, который должен был разбираться на бюро. И назначили знаете кому? Сережке Палавину!. — Сегодня студент нашего третьего курса Сергей Палавин будет читать свою повесть «Высокий накал». Вадим заговорил сам и узнал, что Игорю скоро будет шестнадцать лет, что два месяца назад он окончил ремесленное училище и теперь работает фрезеровщиком и учится в восьмом классе вечерней школы. В третьем магазине заболел товаровед. Мимо по большой аллее все время проносились люди. — Тогда другое дело. Мы так и говорим профессорам: «Свои люди — зачтемся». — Красивая. Слушая Фокину, Палавин отчужденно, без улыбки смотрел в зал. — О! Тогда, конечно, вам опаздывать нельзя. Вадим особенно близко не дружил с ним, может быть потому, что они учились в разных группах, но всегда чувствовал к нему симпатию. — Что? Это кто? Кто говорит? — услыхал он знакомый голос, почему-то очень испуганный. К Вадиму подходит маленький, всегда серьезный Ли Бон. — Надо библиотеку посмотреть! — Какую библиотеку? — Да у них, я говорю, на заводе! Когда пойдете — посмотри. — Но еще важнее знать, как писать о рабочих. — Пусть здесь говорит! — крикнул Палавин. Тут и формализм, и эстетство, и низкопоклонство… — Низкопоклепство! — торопливо, зло усмехается Козельский. С завкомом я утрясу. Это действительно… Да, да, да…» — А вы бывали в Вене? — спросил Вадим.

— Он парень хороший, его все любят. Теперь только Вадим сообразил, что Лены-то он не видел.

Молча глядя на нее, он ухватывает углы и замирает, ожидая следующей команды. Должны выиграть. — Спокойной ночи, молодые люди! Всего хорошего, Вадим! — Он пожал Вадиму и Сергею руки и вышел.

На его балетах танцевал сам Людовик Тринадцатый. Они вышли на площадь перед вокзалом, и в этот поздний час полную суетливой жизни, залитую светом. :

Помедлив, он сказал: — А я вот думал, что ошибся.

В этот день так ничего и не решили по поводу перестройки общества. А вы, оказывается, совсем молодой! — сказала она неожиданно. Идет по бульвару, через Метростроевскую и Крымский мост… Он как будто пьян, и даже трудно сказать — отчего.

Она вскрикивает и улыбается, глядя в его испуганные глаза.

Снова замолчали. — А вы наклонитесь и понюхайте. — Как здоровье? Поправился? — спросил Вадим, глядя на свежее, гладко выбритое лицо Сергея. — Учиться? — Шамаров недоверчиво усмехнулся. В коридорчике перед проходной комнатой, где помещалась общежитейская кухня, его встретила Рая Волкова. — А! Пока не знаю еще… Может быть, я уеду. На стене перед столом красовалась предостерегающая надпись: «Именины не роскошь, а суровая необходимость!» Вадим пришел с опозданием. — Ей-богу, Андрей, ты меня просто иногда поражаешь! — Та-ак… — Андрей вздохнул и сказал спокойно: — Нет, милый, вот ты меня поражаешь. Лена выпрямилась и, стоя на верхней ступеньке, поправляла шапочку. Что вы?! Откуда? Это же ходячая добродетель. Пошли на вечер к ним в училище. Вера Фаддеевна была рада тому, что Новый год она встретила вместе с сыном. — Для твоих же гостей. — И курит, и любит сладкое. — Пока дома… Вадим, я хотел поговорить с тобой. — У меня есть одно добавление к горячей и очень содержательной речи Сережи… нашего уважаемого товарища Палавина, — поправился Козельский, улыбнувшись. Спартак то взволнованно хмурился, то начинал быстро, одобрительно кивать головой, а потом настороженно смотрел на Вадима, подняв свои густо-черные круглые брови и шевеля губами, словно стараясь что-то подсказать Вадиму.

Зимнее утро сумеречно, как вечер. — Профессор, мы же говорим о реализме! — А Диккенс? — Диккенс явился позже.

Вдруг она спросила, подняв голову: — Дима… А что ты сегодня собираешься делать? — У нас курсовой вечер. В дверь заглянула Альбина Трофимовна. Все здесь, от первой до последней страницы, было привычным, назойливо знакомым, но знакомым не по жизни, а по каким-то другим повестям, рассказам, статьям, очеркам.

Ты писал, что, возможно, будешь в Москве. И назначили знаете кому? Сережке Палавину!. Они терялись во мраке неба, которое было не черным, а грифельным, белесым от московских огней и казалось подернутым паром. Представителя райкома Вадим знал: он часто бывал на экзаменах. :

— Ленка, ты слышала? — Точно! Личное сливается вместе с общественным, — сказал Рашид убежденно. — Нет, потому что многое понял и воспринял критику правильно.

— Та-ак. Помолчав, Вера Фаддеевна сказала с шутливой горечью: — Для того чтобы сын встречал Новый год с матерью, ей надобно заболеть.

С театром все получилось неожиданно. Платье такое короткое, что видны голые загорелые колени, и ей неловко нагибаться.

— Папка! Можно нам доехать до Маяковской? Мы опаздываем в театр, а это Вадим Белов из нашей группы, познакомься! Человек в шляпе молча пожал руку Вадиму и сказал без особого сочувствия: — Опаздываете в театр? Это неприятно… Я не знаю, спросите у Николая Федоровича, если он согласится, пожалуйста. Но ему пока не хочется говорить о себе. Лагоденко вспомнил, как он встречал 1943 год на фронте. — Почему, Ирина Викторовна? — Вадик, у ней с легкими не все благополучно, — Ирина Викторовна сказала это совсем тихо, горестно наморщив лоб. Петька, у меня замечательный день, — заговорил Андрей необычно взволнованным шепотом. — В данном случае он поступил вполне понятно. — Мы читали повесть. Смешной был старик, слезливый и сентиментальный. — Так, — Палавин нервно усмехнулся. — Или в подшефной школе. — «Пять… шесть!» — кричали они угрожающе. Лесик, ставший после Лагоденко старостой комнаты, отчитывал Мака за то, что тот очинил карандаш прямо на пол. Да, он скажет ей. Вадим молчал, насупленно глядя перед собой. А бас у него был оглушающий, и он любил театрально восклицать.

Здесь все по прежнему, как до войны, — торжественный строй голубоватых елей вдоль Кремлевской стены, два солдата застыли у дверей великой гробницы.