Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Реферат 4 класс тема природу

Чтобы узнать стоимость написания работы "Реферат 4 класс тема природу", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Реферат 4 класс тема природу" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Неужели она не понимает? Нет. — А вообще чего ты от меня добиваешься? — Я ничего не добиваюсь.

Короче, вот что… И Вадим быстро, в том сухом, протокольном тоне, который казался ему наиболее подходящим для этого необычного случая, передал слово в слово Валин рассказ. Через сорок минут Вадим вышел из метро на Белорусском вокзале и встал в очередь у остановки загородного автобуса. Он, например, не верил, что мы сможем построить метро. Только не сюда, а в клинику. Но он становится в позу метра и поучает меня с кафедры! Вот, например… — Палавин взглянул в свои записи, возбужденно усмехнулся: — Он заявил, что я не знаю завода. — Откуда же мне знать это, Коля? Одним словом, у нас Олимп, собрание муз. — Ну, правильно! А я-то не мог вспомнить! Правильно, эти лестницы, фонтан… — Вы были в Вене? — удивился Козельский. — Ну как? — Очень интересно, — сказала Нина. А я хочу подумать над новыми советскими книгами, постараться понять, что в них хорошо, что плохо, и пусть моя работа будет еще не глубокой, не всегда убедительной, но она будет искренней, верно направленной и нужной. А теперь надевайте. Как только Марина умолкла, Палавин попросил слова. — Заладила тоже: «счастлив, счастлив»! Надо выяснить сперва, что такое вообще счастье. И, между прочим, я тебе скажу, слушай… — Спартак вздохнул и, вдруг неловко обняв Вадима, пробормотал: — Вадик… ты не огорчайся раньше времени.

Особенно понравились Вадиму ребята — рослые, белозубые, с загорелыми приветливыми лицами. Яркий восточный ковер закрывал всю стену над письменным столом, и к ковру была приколота бумага, исписанная красным карандашом.

Вскоре Вадим убедился, что сдавать зачеты Козельскому очень нелегко.

— Так вот, Вадим, — Горн первый раз назвал Вадима по имени. А как интересно было в экспедиции! Я же ездила летом с экспедицией Академии наук в Воронежскую область. В марте я кончаю повесть, мне кажется, она удается.

— Я решила еще поработать. Ладно, Дима, придешь? Он кивнул.

Прочитайте-ка его статью „Тургенев-драматург“. Ему вдруг хочется подшутить над новоиспеченным писателем. Я бы даже сказал, наивно… Нет? Вы не согласны? Уловив в тоне Козельского скрытую насмешку, Вадим сразу почувствовал себя спокойней. Андрей сунул в печку бумагу, плотно прикрыл дверцу. Он вспоминал ее не на новогоднем вечере, а на лыжах, в сереньком свитере и большой пыжиковой шапке, с белыми от снега ресницами.

— Ты еще вспомнишь эти слова, Белов, — сказал он негромко и ушел не оглядываясь. В антиквариате раскопал. На глазах ее были слезы.

Выйдя вместе с Вадимом из фанерной комнаты, Муся спросила: — Схватили? — Что схватил? — Его черты… Ну, лицо! — Примерно схватил… — Тогда сейчас же идите и делайте.

Зачем он принес ее в институт? Сергей изредка оборачивается к окну, покусывая ногти, думает. А зачем я? Неужели нельзя прямо сказать? — Что прямо сказать? — Ну… не нужен, мол. Вадиму нравилось его скуластое, веселое лицо, его неизменная жизнерадостность, его улыбка, сверкающая всеми зубами — белыми и плотными, как зерна в кукурузном початке. :

Соседи Лагоденко по общежитию говорили, что он готовился к экзаменам больше всех, читал ночами напролет.

И Вадим аплодировал вместе со всеми и, наверное, даже громче всех. Сейчас Вадим подумал, что было бы лучше, если бы она приехала домой чуть позже — когда вся эта история с Сергеем закончится.

Тебе пилу, ему пилу, и каждому на слово, это что же… — Да принесу я требование… — сдерживая смех, сказал Андрей. Но какой народ! Споры затеяли!.

— Что это вы… какие-то? — Какие — какие-то? Не говори глупостей.

Он был взволнован — но вовсе не тем, что грозило опоздание в театр и надо бы, наверное, уже ехать в метро, а Лена все еще наряжалась… Нет, он и думать забыл о часах. Я подаю в кандидаты партии. Кто живет сейчас на той даче, на той веранде с разноцветными стеклами? Кто купается на песчаной косе? Да, верно, и нет уже этой косы — прорыт канал Москва — Волга, река поднялась, и косу, должно быть, затопило… А вот отец смотрит на него строго и пристально, немного печально и говорит тихо: «Мать береги».

Училище находилось за городом, и сразу за ним лежали голые пески с редкими колючими кустарниками.

А что порушилось, в сущности? Просто он уже настроился, а теперь надо расстраиваться. Козельский с полчаса еще поговорил со студентами об их работе над рефератами, потом взглянул на часы и заторопился уходить. Но потом узнал ее ближе, она оказалась, допустим, дрянью, и любовь кончилась, он отошел. — Хорошо. — Нет, Люська, ты не права, — сказала Марина, решительно замотав головой. В залах зажглись лампы. Ну ладно, поговорим завтра, а то ты трясешься от страха, что опоздаешь на минуту. Она взрослый человек, знала, на что идет. — Не вы от этого страдаете, а я — сижу без стипендии. Так же как я о тебе. Другой голос лениво добавляет: — Да, дуриком… Вадим замечает Крылова, стоящего рядом со Спартаком. «Надежда кафедры!» — шутливо называл его Иван Антонович. Выступления драмкружка. В это время Палавин попросил слова. Он смотрел снизу вверх в ее улыбающееся лицо, которое отчего-то еще больше потемнело — от смущения или от мороза? — А ты, оказывается, сильный… Ну, до свиданья! До послезавтра! — Лена! Но она уже вбежала в подъезд и на лестницу. Восьмой цех с утра не дает нам прокладки. Все знали, что Лагоденко и Палавин относятся друг к другу неприязненно. Мать, конечно, никаких денег не даст. И трагизм их страданий в том, что, борясь за свою любовь, они боролись за жизнь. Не сумел — и сумеет ли когда-нибудь? Вадим за последнее время начинал в этом все больше сомневаться… Очередное заседание НСО происходило в самой светлой и просторной аудитории, где обычно занимался первый курс. А теперь надевайте. — Там увидим, — сказал Палавин коротко и протянул руку. Я бы даже сказал, наивно… Нет? Вы не согласны? Уловив в тоне Козельского скрытую насмешку, Вадим сразу почувствовал себя спокойней.

Я перевоплощаюсь. Но меня интересует одно: скажи, ты тоже веришь всем этим ярлыкам? — Каким ярлыкам? — Которые нацепили на меня.

— Как гадко, глупо!. Доктор Горн сидел сзади и всю дорогу разговаривал с мамой. — По-моему, мы заболели так же, как он, — сказал Вадим. Ушел из моей жизни и никогда не вернется. Танцевать он выучился, но не любил это занятие и предпочитал наблюдать за танцующими или — еще охотнее — подпевать вполголоса хоровой песне.

Симфония! Идемте, а они пусть тут один на один сражаются. — И кого ж ты предполагаешь? — А это мы решим. — Куда ты идешь? — Куда? — Он задумался, потирая ладонью лоб. — Сергей вздыхает и озабоченно покачивает головой. :

— Затем, — продолжал Палавин, — Андрей Сырых говорил, что все лирические, любовные сцены у меня очень искусственны, примитивны, и не так, дескать, люди говорят в подобных случаях, не так думают.

— Они повздорили сейчас, так что ты не спрашивай ни о чем, не надо… — Кто? — Да с Валюшей он! Я ведь прихожу поздно, а Валюша зашла помочь ему, разогреть, мало ли что… А он ужасно брюзгливый делается, когда болен.

Вера Фаддеевна и в детстве не баловала сына чрезмерной лаской, не сюсюкала и не тряслась над ним, как это делают многие «любящие» матери.

Или говорить о чем-то другом…» Оля входит с охапкой одеял и простынь. «Понедельник, — читал Вадим, — позвонить Козельскому… Среда — консультация. Все равно ведь, зверь, в семь часов утра подымет, одеяла сорвет и заставит гимнастику делать. Через пять минут он становится шесть — ноль, еще через минуту восемь — ноль. — И… пиши! Счастливо… Она заплакала. — Ну-ну… И кто ж у вас на четвертом? — Меня вот поставили, — сказал Рашид, смущенно глядя на тренера. Все равно ведь, зверь, в семь часов утра подымет, одеяла сорвет и заставит гимнастику делать. Я признаю, что формалистический крен был в моем курсе, в моей концепции, да. Он играл бурно, содрогаясь всем телом, и двигал челюстью, словно беззвучно лаял. А я хочу на передовой. Он слышал, как она смеялась с подругами, болтала с Сергеем, сидя на подоконнике в конце коридора. — Вы, стало быть, придерживаетесь точки зрения агностицизма, непознаваемости палавинских поступков? — мрачно перебил ее Спартак. Бросать вон! Это… очень хорошо! На следующий день Палавин не появляется в институте. — Он только говорил… — Нет, говорил! — упрямо оборвал его Вадим, раздраженный этим заступничеством.

Когда Лена вошла в класс и остановилась возле учительского стола, Вадим заметил, что она одета с особенной заботливостью, в очень нарядном, светлом весеннем платье, и он даже подумал, усмехнувшись: «Лена всегда Лена — по всякому поводу новое платье».

Наконец подъехал большой вместительный «ЗИС» с белыми от мороза окнами, в которых, как проруби в замерзшей реке, чернели продутые пассажирами воронки для глаз. — Не учи меня правилам хорошего тона! Я делаю то, что считаю нужным.

Глядя на его мощную, обтянутую фуфайкой спину, под которой тяжело двигались бугры лопаток, Вадим спросил с удивлением: — Так долго? — Она уехала в Ленинград… Вот пропасть, все дрова сырые, — пробормотал Андрей, ползая на корточках по железному листу и упорно не поворачивая к Вадиму лица. :

— Товарищ Ференчук, я снова к вам, — произнесла Муся сухим, диспетчерским тоном.

— Потерпите, узнаете… Все понемногу вышли из аудитории. Шеренга за шеренгой проходят мимо, взявшись под руки, юноши и девушки — белокурые и темноволосые, смуглые, скуластые, бронзоволицые, дети разных народов.

Они не обросли еще библиографией, критики сами часто путаются, ошибаются в их оценке. На стене перед столом красовалась предостерегающая надпись: «Именины не роскошь, а суровая необходимость!» Вадим пришел с опозданием.

Он начал быстро, нарочито громко стуча ботинками, ходить по комнате. — Обидно! Андрей печатается, Фокина, синечулочница, а Вадим Белов, понимаешь… — Белов не пропадет, — сказал Вадим улыбаясь. А на кой черт эта важность, если самое главное — доклад получился негодный!. Лена сунула Вадиму свой портфель, сказав, что она сбегает в буфет что-нибудь перекусить. Вадим слушал ее молча. Вот этот человек — он персональный стипендиат, он всюду и везде, он активист, он собирается вступать в партию. После июльской жары так приятна мраморная свежесть подземелья! Он идет по новому переходу, пытливо разглядывая алебастровые украшения, выложенный цветными плитками пол, и с наслаждением вдыхает знакомый, всегда присутствующий в метро чуть сыроватый запах — запах свежей известки или влажных опилок. Сергей и Лагоденко рассеянно пожали ему руку. У него сразу мелькнула неприятная мысль о Лене. Вадим, который во время речи Сергея решил, что он сейчас же должен выступить, и уже поднимался, чтобы взять слово, от неожиданности опустился на стул. Я видел, как он относится к учебе — ведь он презирает наш институт и всех нас, потому что, видишь ли, мы будущие педагоги — люди ограниченные, нетворческие, бездарная шушера.

Лена взяла Вадима под руку и заговорила громким, энергичным голосом, так что слышно было всему переулку: — Я утверждаю, — вот слушай, Вадим! — что и Репин и Семирадский были одинаково счастливы, потому что оба они испытали счастье художника, закончившего творение.