Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Расчет релейной защиты и автоматики курсовая работа

Чтобы узнать стоимость написания работы "Расчет релейной защиты и автоматики курсовая работа", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Расчет релейной защиты и автоматики курсовая работа" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Из хрестоматии по западной литературе срисовали. О себе самом он не задумывался ни на секунду: он-то безусловно будет ученым. Но Вадим ясно почувствовал, что это уже не прежний Палавин — блестящий, самоуверенный, в немеркнущем ореоле удачи.

А на мой взгляд, весь вопрос о Козельском — это плод того грошового фрондерства, от которого мы все никак не избавимся. Мне так хочется за город! — Главное, погода стоит самая лыжная, — сказал Андрей. Молодой, крепкий бас лениво сказал: — Да, слушаю! — Бориса Матвеича, пожалуйста. Команды уходят с площадки на короткий перерыв. Когда Вадим подошел к открытой эстраде, все поле перед нею было уже заполнено зрителями. — Я говорю то, что думаю. Ведь воспитан он на старой русской литературе… — А мы на чем воспитаны? — спросил Сергей. Ну, до свиданья! — До свиданья, — тихо сказала Рая. Жил Рашид Нуралиев в общежитии, в комнате, где жили Лагоденко, Лесик и Мак Вилькин, и потому Вадим так скоро с ним познакомился. Во время войны и Андрей работал на заводе, не на отцовском, но тоже на крупном. Я должна поговорить с Вадимом, и после этого ты все узнаешь. — Вы помните, в прошлом году он не знал по-русски ни слова. И пахло от него незнакомо: грубым сукном, кожей, табаком — он снова начал курить.

— Ну вот! — сказала Оля расстроенно. Выходят на набережную и останавливаются у гранитного парапета. Месяц назад он принялся за повесть из жизни заводской молодежи.

— А, Вадик! — сказал он радостно.

Огромные зубы улыбались, и посередине — чудовищный серый зуб… — Нет. — Ты очень злишься на меня? — спросила она тихо, склонив голову и глядя на него снизу вверх. В небольшом читальном зале разместилось человек двадцать кружковцев, а у стола посредине зала, под яркой лампой, стоял Вадим.

Зато шум, звон — близко не подойдешь! Сегодня, понимаете, мы Козельского распушим, а завтра до Кречетова доберемся, будем на свой лад причесывать — что ж получится? Никому эта стрижка-брижка не нужна, она только работу тормозит и создает, так сказать, кровавые междоусобицы.

Мальчишки подкатывали вплотную и прямо перед их скамьей со старательным скрежетом делали крутые повороты. — Давай-давай! — кивает Козельский, глубже усаживаясь в кресло. Но мяч уже у химиков, черная голова Мони возносится над сеткой — сейчас будет бить!.

Вдруг он вскинул трубку мундштуком вверх и выпрямился. Сейчас он спорил с комсоргом третьей группы Пичугиной.

— А кстати, как ты угадал? — А Лена вчера говорила кому-то в институте, что ты рыцарски преподнес ей билет. Насчет формализма, отрыва от этого самого… от… — Люся даже поперхнулась, так она была возбуждена и торопилась выговориться, — от современности! А Крылов сказал: вы, говорит, препарируете литературные образы, как трупы!.

— А вообще чего ты от меня добиваешься? — Я ничего не добиваюсь. — А все-таки я вас поймал! — бормотал он смеясь. — Ты отрицаешь все, что говорил Белов? — спросил Спартак. Хоть и левой, а сам… Вадим улыбался, слушая оценку Палавина со спортивной точки зрения. :

Однако Палавин, сидящий рядом с Вадимом, всю лекцию что-то неутомимо пишет.

Пройдя к постели, он лег под одеяло и накрылся с головой. Войдя в аудиторию, Козельский поздоровался со всеми кивком головы и быстро прошел к своему столу.

— Я послезавтра уезжаю в Харьков, надо купить кое-что, собраться. Взялся не за свое дело, его и раскритиковали.

Что вы?! Откуда? Это же ходячая добродетель.

Все это ненужные, приблизительные слова… А как бесконечно трудно было произнести простую фразу: «Лена, в чем цель твоей жизни?» Трудно и бессмысленно… Нелепо спрашивать об этом.

— Только не вздумай, что я ее посылал.

— А Сережа всегда кричит на меня и говорит, что я бестолочь. Ну что? Вадим почему-то не мог встать с дивана и молча, сжав на коленях кулаки, смотрел в усталое, с блестящими от пота висками, лицо профессора. Туберкулезный институт помещался на тихой старинной улице за Садовым кольцом. Возле одной стены лежала груда труб различного диаметра, они все были черные, блестящие и остро пахли смазкой. — Кстати… Если б мы пошли в кино, у меня бы на обед не хватило. Вадим позвонил — сказали, что сейчас пришлют человека. — Я люблю читать стихи, когда мне грустно, — сказала одна из девушек, — потому что, если грустные стихи, сразу все понятно, а если веселые — тогда развеселишься. Должна уметь одеваться, петь, быть красивой — понимаешь? — Понимаю. «Теперь, говорит, я понял, что во многом был не прав, и особенно по отношению к студенчеству. Но это кончится, все поправится, будет радость… Так должно быть, так будет. — Это что? Опять начинается… — Да, да, не хожу! — ворчливо повторил Лагоденко. Может быть, и ничего не выйдет. Вадим отрицательно покачал головой. Давайте говорить не о частностях, а по существу.

Вы куда направитесь? — Мы за реку, на Татарские холмы, — сказала Оля. Потом он помог ей надеть пальто. Вадим увидел их через короткое время в окно, стоявших на троллейбусной остановке.

— Мне… тут словарь. Вы просите рассказать о ней, вы ждете его рассказа с нетерпением, благоговейно. Карандаш замер на мгновение и затем задвигался вновь, наматывая вокруг слова торопливые петли.

Вдруг он вскинул голову: — Да! Но, товарищи, я не принимаю бездоказательной, заушательской критики! Когда человек начинает с апломбом критиковать то, о чем он не имеет ни малейшего представления, и говорит грубую, издевательскую чепуху, тогда мне, товарищи, становится противно слушать и хочется уйти. :

И опять стоим здесь — снова отвыкшие, новые.

Он был тогда такой радостный, оживленный, какой-то очень… простой, открытый. — Что вы! — Он засмеялся. Потому что она и в жизни сухая педантша, Козельский в юбке, и по жизни ходит с красным карандашиком.

И — о Гоголе. Лена предложила ему посмотреть квартиру.

Они сейчас только выбежали из палаток, сбились маленькой группой, ощетинились штыками, а бухарцы летят на них конной лавой. Вторая игра пошла живее. Ему казалось, что у них виноватые лица и такой вид, точно они скрываются от кого-то. — Симпатичная мордашка. Ну что за публика?! Обе команды нервничают. Считаю, что он самый достойный из нас. А все же… мало человеку одних друзей. Жизни не пожалею, ей-богу! Он в Красноводске теперь, директором школы. Выясняется, что здесь обсуждают мой характер. Он снова был один, и мысли о маме, вернее, одна мысль о маме вновь целиком овладела им, вытеснив все остальные. Вадиму любопытно знать: что это за новое увлечение у Сергея — повесть? О чем она? В глубине души ему не очень-то верится, чтоб у Сережки открылся вдруг писательский талант. Сценарий, между прочим… — Да, я знаю, — сказала Лена. — Устрой-ка нам поскорее ночлег. Для Вадима первые дни второго семестра были днями радостного возвращения к работе, к друзьям, по которым он соскучился. А бедра ведь только для пляжа. — Не довелось, знаете ли. И точно так же ты не знаешь ни Спартака, ни Андрея, ни этого дурака Лагоденко, фаршированного морскими словечками… — Молчи! Или… — сказал Вадим таким голосом, что Палавин вдруг замолчал.

Пахло бензином, трясло, качало… Вадим не смотрел в заплывающие оконные глазки и не видел дороги.

Еще в сорок втором. За клевету на уважаемого профессора Бориса Матвеевича Козельского Лагоденко должен быть сурово наказан комсомольским судом. Гигантская елка вырастает на Манежной площади и вовсе не кажется маленькой рядом с кремлевской башней. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго.

— Лена ведь ни разу не была на заводе, — сказал Вадим, — и говорит сейчас с чужих слов. — Мы читали повесть. Я говорю «нашей», потому что хотя я еще не вступил в общество, но думаю вступить, и меня это дело кровно задевает. — Ты, конечно… — Я — да. — Ой, что вы! — воскликнула Оля испуганно. — Дайте один до Калужской… Троллейбус бежал через Каменный мост. :

Крезберг послушно пересел к столу, поставив свой портфель на пол, как ставят чемоданы.

Это раз. Был он счастлив, закончив эту картину? — Ну разумеется! — Так. — Шинкарев, Глеб, — твердым баском назвал себя паренек. В пьесе было много смешного, но Вадим все никак не мог сосредоточиться и понять, над чем смеются.

Всю дорогу он шел с Андреем, держа его под руку, — Андрей был любимцем профессора. — Твоя работа? — спросил он, найдя глазами Гуськова.

Опять Вадим получает пас и накидывает мяч точно так же, на самую сетку. Валюша мне и пообещала. Соседи Лагоденко по общежитию говорили, что он готовился к экзаменам больше всех, читал ночами напролет. — Снимайте пальто, Вадим, проходите. В бою под Комарно его танк был подбит и окружен врагами, из экипажа в живых остались двое — Вадим и тяжело раненный башнер. — Да пожалуйста! Делайте что хотите!. Сегодня же комиссию выберут. После концерта они выходят вдвоем на улицу. — Вы знаете, кстати, что во вторник решается судьба Сережи? — спросил он многозначительно. А чего он все-таки хотел? Пожалуй, он хотел затеять спор по существу и «по душам», оправдываться, доказывать, обрушиться на Вадима многопудовой эрудицией, но самому начинать этот спор было неловко, недостойно, а Вадим так и не начал. — Я тебя очень люблю, Дима, — сказал Лагоденко, делаясь вдруг серьезным. Андрей всегда со мной советуется. — Мне показалось, у тебя такое лицо… Как прошла консультация? — Хорошо. Он держал ее крепко, потому что она качалась и голова ее с закрытыми глазами откинулась назад. Наконец я еще раз всех благодарю и особенно товарищей с завода и, так сказать, принимаю все к сведению. — Это все твое дело? — спросил Вадим, помолчав. — Мне говорили, что вы пожилой и очень худой.

Все серьезно слушали Каплина, который говорил всем известное: — Персональный стипендиат… Активный комсомолец, общественник… Блестящая работа о Тургеневе, напечатанная в журнале, новая работа о Чернышевском… И Палавин слушал его так же, как все, серьезно, почти равнодушно.